Чтение онлайн

— А какой прекрасной души был Непенин! — ей понадобилось замолчать и поморгать, глядя в потолок. Но слезы уже текли, и Анну трясло, и никак не могла успокоиться — так жалко адмирала Непенина. Считался всеобщим любимцем, отцом родным для матросов. И как-то странно было узнать, что революционные братишки зверски растерзали этого умнейшего, добрейшего человека.

Анна Васильевна замолчала, отодвинулась в угол и смотрела оттуда яркими глазами. И Колчаку уже казалось куда как уютно в проходном вагоне второго класса. И все бы хорошо, если б не «кирпич». Угловатый, раскаленный, ворочался он где-то пониже солнечного сплетения, не давал покоя. Сколько народу не сумел спасти от страданий и… смерти. У красных пулеметы раскалились, шипят на расстрелах. Кто ответит за это? О, если бы Бог взял его жизнь и сохранил те невинные, светлые души! Три. Десять раз пошел бы на расстрел!

А за окном зарево. Горят избы. Идет бой. Кто с кем воюет? Чьи дома жгут?

— Зима горит.

— Оставьте, наконец…

— Зима, господин адмирал. Городок такой есть. Был. Здесь станции: Нюра, Шуба и Зима. «Нюра, надевай шубу, скоро зима».

— Михаил Михайлович, — встрепенулся Колчак, — давно вас спросить хотел: комелый — это ведь безрогий? Комолый, значит.

— Чем и горжусь, дорогой Александр Васильевич! — отозвался адъютант. — Но спрошу и я вас: обидчик князя Игоря, хан Кончак, он вам не дедушкой доводится?

Адмирал хило усмехнулся:

— Не дедушкой. «Кончак» — значит, штаны. А «Колчак» — боевая рукавица.

— Первый раз слышу, — покачал головой адъютант, — «боевая рукавица!» Железная, должно быть, — смерил взглядом адмирала. — Выходит, вы из половецкой орды-с?

Колчак неопределенно повел плечом:

— Из турецкого флота — пращур был адмиралом.

— Это у вас семейное… Его ведь Петр Первый в пух и прах разнес?

Адмирал нахмурился, отвернулся. Комелов крякнул, совсем, как Колчак в иную минуту. Анна покачала головой.

— Колчак — это травка такая, — сказала она.

Офицеры тоже «отвязались». Пели прекрасными, отдохнувшими голосами про то, что когда-то были они рысаками, и каждый в жизни искал не любви, а только забавы и на груди «у нее» засыпал. Анна Васильевна опять оживилась, рассказывала анекдоты про солдата Петрова. Она горела вдохновением. Получила, наконец, свою любимую игрушку — в радость видеть, слышать, дотронуться рукой, потормошить его!

Но только ли это? А не волновало ли окруженье молодых офицеров? Пусть даже и помимо воли? На уровне инстинкта? И они, ярко горя глазами, подозрительно часто, не сказать бы — надоедливо, заглядывали в купе. И Колчак имел возможность познакомиться с муками самой черной ревности.

В тот же вечер произошел случай, очень его опечаливший. В очередной раз заглянул капитан пулеметной команды и, странно улыбнувшись, обронил:

— А я в Красноярске видел вашего Борбоську! — и, видя, что не верят, пьяно возбудился, — да! Бегал по перрону! Вас искал!

Это оглушило Колчака.

Как же? Слабенький, глупенький Борбоська пробежал полторы тысячи верст по морозу. Без еды. И зачем?! Какая глупая, нелепая преданность! И вдруг, будто кто шепнул в ухо: а сам-то ты, не такой же ли Борбоська, бегущий за великой Россией — авось, чем послужу! Авось, понадоблюсь!

Колчак повесил нос, глаза угасли. Когда в Омске в его особняке случился взрыв и погибли люди, говорят, он спросил в первую очередь о лошадях: не пострадали ли? И негласно осудили за бесчувственность. Какими бы ни были кони, но люди, защищающие тебя, должны бы быть дороже. И, конечно, это так! Но война есть война. Человеку как бы и положено иногда гибнуть на ней — а животные, они-то в чем виноваты? И вот Борбоська…

— И что с ним?

— На перроне остался, Ваше Высокопревосходительство.

Зарождалась в животе и растекалась по рукам длинная судорога — хотелось потянуться всем телом, зевнуть. Вообще, весело. Аким передал товарищам на станции, полученные в поезде сведения. «Золотой эшелон» так и шел под красными крестами. Вроде, как санитарный. Колчак — в литерном поезде «В». Рассказал товарищам о брожении и прямом разложении конвоя. После обмена информацией, за самокруткой, как водится, удивлялись обилию евреев среди красных.

— Во, люди! — не то восхитился, не то недобро упрекнул партизан. — уши обдерут, а заберутся наверх, либо в директора, либо в аблакаты!

— Ага, ага, это да, — подтвердил Аким. — Если в России живут, то — или великим князем или канцлером! На меньшее не согласны.

— Во-во, — обрадовался единомышленнику товарищ из леса. — А если не так — то и жизнь не мила: стреляйте меня! Вешайте меня за шею, сатрапы!

— Оне будут править нами, вот увидишь.

— А может, так-то и лучше, может, совесть знать будут! — Заплевали огоньки самокруток, бычки скаредно спрятали в карман.

— Ну, покедова, товарищ! — крепко пожали руки, только что не перецеловались и разошлись в разные стороны.

Разложение в поездах было так велико, что Аким не боялся таскать револьвер. Русская перепечатка «Смит-Вессона» — то есть, очень большой и неудобный. Но зато такого калибра — одной пули хватит медведя свалить. И так приятно чувствовать его серьезную тяжесть в кармане. Шаг у Акима твердый, чуть развинченный. Вполне освоился в многочисленной банде Колчака.

Зима набрала силу, грянули морозы, жгло нос, щипало уши — то и гляди, что ознобишь. Аким, конечно, понимал, что украсть «золотой запас» удастся едва ли. Хоть, кто его знает! Ведь по Казани его везли на телегах! И черный полковник Каппель перехватил его с тремя подручными! Так говорят.

А почему бы и с Акимом не сыграть судьбе такую комбинацию? Залезть в паровоз, треснуть машиниста по башке, свернуть на какую-нибудь боковую ветку — и в тайгу! Получите, граждане партизаны, тридцать тысяч пудов драгметалла! Вот такой рождественский подарок! Только попрошу уж вас, дорогие, расписаться в получении! У пенька. На заснеженной полянке. Суровой крестьянской мочой! Мол, получили тогда-то и тогда-то!

Ленин узнает — камаринскую с Троцким спляшет в своем красном кремле! А Акима прямым путем — в министры железнодорожного транспорта! Заместо Ларионова. Во, удивятся в деревне. Во, обрадуется тятя с маманей!

— Стой, голубок! — офицер в романовском полушубке.

— Слушаюсь, ваше благородие!

— Откуда будешь?

— А вон, из вагона мы. Слесарем будем. Отвечаю за ходовую часть.

— Документ, — уронил спесиво, будто опасался взять в руки его тифозное удостоверение. — Это вши на тебе?

— Разве заметно, ваше благородие?

Офицер отступил на своих сверкучих, яловых сапогах бутылочкой. Движения упругие, легкие. Видно, недавно пристал к поезду. Из тыловых. С фронтовиков дешевый лоск давно слез.