Сестра милосердия
Шрифт:
Анна думала, что поразила сердце Акима своим не здешним видом, но она ошибалась. Больше всего запал в душу ее веселый, легкий нрав. С такой-то женой — вся жизнь обернется праздником! Да и в работе резва! Тогда палец у нее еще не болел, жалея старичков, таскала кули с телеги к погребице. А внешний вид — это на любителя. «Красу не лизать!» — говорит народная пословица, то есть главное, чтоб была работящей.
Дед со старушкой припомнили свои молодые года — в радость им неожиданное это застолье! Кот тоже вился под ногами, постанывал, выпрашивал, горел сатанински глазами. За столом не до него! Отбрыкнулся ногой один, другой — и поплелся кот на печку, греть старые бока.
— Не-е, погоди, — до поту раскраснелся лицом молодой. — Лемешок, он тоже нужен! Это если ты в одно дышло пашешь — то да! А если у тебя жеребец копытом землю роет, да не один, а пара гнедых! И десятин у тебя — с сотню!
— Да где, у черта в воде, сотня?
— Не скажи! — и видно было, что жених стоит на стороне крупного землевладения. Как и Александр Васильевич, кстати.
— Тут блок нужен! — хозяйски хлопнул в стол.
— А вот Блок! — надоела Тимиревой тема земледелия. — Я его хорошо знаю!
За столом немо воззрились: откуда она знает плужное производство? На слесаря мало похожа.
— Блок, Александр Александрович! Поэт.
— А-а, — отмахнулась бабка. — Пушкин!
Мужики, ничего не понимая, смотрели пытливо, даже пожалуй, враждебно: что за блок «Пушкин»?
Анна Васильевна уж и поняла, что не туда заехала с разговором — но нахлынули воспоминанья! Увидела себя, как в зеркале: в бальном платье, в перчатках до локтей, и на голове — райская птичка с двумя перышками. И Блок! Голубоглазый, в сиянии ореола волос! И уже читала, что знали тогда обе столицы наизусть:
Каждый вечер в час назначенный, Или это только снится мне! Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне.Застолье смотрело на нее, как на шамана, ничего не понимая, со страхом. «Зря так много наливали, — пожалела квартирантку бабуля, — повело как бедную». А Анна летела на волнах ностальгии, заражаясь восторгом поэзии — и голос звонкий, колокольный:
И медленно пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна, Дыша духами и туманами, Она садится у окна,— и здесь голос дрогнул — она поняла, на что намекал ей Александр Александрович! Тогда, на балу! Ну, конечно же, «Прекрасная незнакомка» — это не Менделеева — а она! Анна! И дальше прямо про бабушку из Кисловодска:
И веют древними поверьями Ее упругие шелка И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука!— В горле вдруг что-то перекрыло — и оцепенела, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть.
— Это стихи, — выговорил начитанный дед.
И молчали целую минуту, переваривая и не зная, как относиться к этой странной выходке квартирантки. Анна пришла в себя, и уж неудобно становилось за свою декламацию.
— Старуха, давай! — вдруг решился хозяин. — Давай! — мятежное сердце его разгорелось, требовало продолжения праздника. Он знал, у бабки припрятано лекарство «ото всех болезней» — на спирту.
— Кого «давай»? — приобрела самое простоватое выражение лица.
— Нюр-ра! — раскатил грозно голос старик. — Давай!
Старушка в детском недоумении пожала плечами, светло взглянула на Анну и Акима: чего это втемяшилось деду?
— Нюр-ра! — пристукнул черным, от общения с металлом, кулаком. — А то…
Баба Нюра только капризно передернулась. Молодой молчал, недвижно уставившись взглядом в вазочку с вареньем. Чуть-чуть улыбался.
Анне становилось неловко. Может, теперь, после пережитого воспоминанья прежних дней, особенно дико было сознавать себя в окружении этих персонажей? Это что же с нами вытворяет судьба, как умеет переломить через колено.
— Я прежде не пила самогонки, — выговорила звучным, благородного тембра голосом. И царственно повернула чуть опушенный персиковым пушком подбородок. Да, сегодня она была совсем другой, не похожей на ту расторопную деваху, что таскала через двор на загорбке кули. Все-таки барыня… но как хороша! Никогда в жизни не встречал Аким такой красивой. Вон, оказывается, какими бывают они!
— У тебя ребенок?
— Да, — отозвалась с тем же оттенком высокомерия, — сын.
Аким одеревенел, всего его начинало тихонько трясти. Будто закипал всей кровью — и уж должно было что-то случиться. Он смотрел и не шевелился. Старички робко притихли, чего-то ждали. Посередине стола лампа — чуть шевельнешься — так и метнется громадная, как бурый медведь, тень по стене. И кот светит взглядом. И вздыхают, поскрипывают ставни — ветер поднялся.
— Я видела, как человека убили, — сказала, когда молчать стало невмочь. Бабушка на вздохе прошептала краткую молитву. У молодого на скулах взбугрились желваки. И Анна, будто по газетке прочитала его мысль: возьмем власть — настанет полный порядок! Точно так же думал Александр Васильевич, когда брал власть в свои руки. А ветер крепчает — нет-нет, да и хлопнет ставнем. Каково-то в чистом поле егерям?
Деду свело губы гримасой сожаления — безразлично смотрел в пустой стакан. Оказывается, был любителем, охотником до зелья — а ведь не заметно, что б… Бабушка, желая вывести супруга из тоски, поделилась горьким наблюденьем. Она подторговывала ковыльными кистями, и, если в прежние месяцы брали нарасхват — шел ремонт в конторах — то теперь не нужны стали кисти!
— Сдадут город.
Аким, не видать, чтобы обрадовался. Кто знает, что за завоеватель придет, какие порядки установит? Как отнесется к обывателю. Шибко уж долго терпели они здесь Колчака.
— Давай, старуха! — сказал дед так серьезно и решительно, что та только вздохнула и отправилась в комнату. Там, «в гардеропе», хранилось драгоценное питье. Вернулась, держа в руках, и уже не ругалась, а только продолжила невеселое течение мысли:
— Так выйдешь на базар — и застрелют. И поминай, как Филькой звали.
Мужиков такая перспектива не пугала — залоснились в свете лампы, глаза сузились в черную ниточку с алмазной искрой. Дерябнуть лекарства «ото всех болезней» — и живи себе, да в ус не дуй. Никакой англичанин не страшен!
Вторую бутылку разливали осторожно: не известно, что там намешано. Оно же наружного применения. От радикулита. Женщины пить отказались. Мужики, будто совершая героический поступок, «опрокинули на лоб». Какую-то минуту прислушивались. Но напряженно застывшие лица одновременно порозовели и расплылись в блаженной улыбке: хор-ро-шо!
— Маленько обожгло! — потыкал себе в живот молодой.
— Шибат, язва! — кивнул дед.
Анна понимала, что никакой язвы у них нет — это любимое слово всех сибиряков. Бабушка, на принесенный Аней паек, ударила себя ладонью по ляжке и воскликнула в восторге: «О, будь ты проклята!» Анна очень удивилась. И только потом поняла, что это была особенная ей похвала и благодарность.