Чтение онлайн

— А, ну тогда понятно, — разочарованно ответила я. — Ты и за него тоже молилась… Значит, твой Николай помог ему, а не мне.

— Ну, знаешь, — сказала мама. — Вот Юрик хотя бы никого не бил и деньги не вымогал у одноклассников. Его как малолетнего преступника в таких вот кабинетах никто не держал. Так что помолчи уж.

Слезы резанули глаза. Вдруг захотелось рассказать все: как он толкал меня в речку, как сажал на высокое дерево и оставлял одну, как украл деньги, которые я копила на телефон… Конечно, все, кроме того дня у бабушки: потому что этому не поверят, за это меня точно засунут в психушку или монастырь (папа не раз говорил, что если я не возьмусь за ум, то отправлюсь туда, где мне голову подлечат, а мама грозилась приютом в этой своей Лавре), ну а Юра мне, как только с меня тогда слез, сказал:

— Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, я выброшу тебя с десятого этажа, а перед этим ты напишешь предсмертную записку.

— Рыдает она! Поздно плакать уже! В колонию тебе пора для малолетних преступниц! — услышала я голос «ржавой» женщины. — Жалко только, что отмажут тебя твои папочка с мамочкой. Руки им целуй, что они от тебя еще не отказались!

Я успокоилась и замолчала. Сконцентрировалась на жевании жвачки. Жую, загребая ртом воздух. Я знаю, что со стороны это выглядит не очень красиво. У меня довольно массивная челюсть, и так она кажется еще больше. Но все равно старательно жую.

А в голову лезут страшные воспоминания. Как он мне сказал:

— Оказывается, твой рот не только для того, чтобы есть, годится! Ты такая молодец!

И я выплевываю жвачку.

С тех пор ловлю себя на мысли, что боюсь широко открыть рот.

Пройдут годы, и я признаюсь себе: я — жертва инцеста, поэтому вся моя жизнь состоит из триггеров.

— Ты — действительно жертва, но это не значит, что ты — жалкая или недостойная. Ты пойми, в слове «жертва» нет ничего постыдного.

С этими словами Алиса открывает, кажется, третью пачку одноразовых носовых платков. Она — единственная, кому я рассказала о том, что произошло десять лет назад на бабушкиной даче. Не то чтобы я этого хотела, она меня просто вынудила: о моих конфликтах с братом она знала и все уши прожужжала «семейной терапией». Дескать, надо с ним вместе все «проработать». Тут-то из меня и вылетели ядовитыми насекомыми страшные слова: «изнасилование», «инцест», «вина», «боль», «страх», «не хочу жить».

— Я — не жертва! Или если даже и жертва, не надо меня жалеть, — и плач снова подкашивает мой голос.

— Конечно, не надо, — соглашается Алиса с этой своей профессиональной интонацией психолога. — Вообще, жалеть не надо, надо прорабатывать. Прежде всего — проговаривать. По порядку рассказывать все, что тебя мучает столько лет. Я не уверена, что смогу здесь быть полезной. Ведь я — психолог, а тут нужен психотерапевт… Давай я направлю тебя к одной неплохой специалистке. Если у тебя, конечно, будет на это запрос.

— Я не смогу никому об этом рассказать, — холодею я. — Я и тебе это все говорю только потому, что ты — такой человек… Потому что ты — близкий мне человек. Я не смогу это сказать чужой тетке. Как она разберется в моей ситуации?! Да пусть она хоть тысячу раз крутой спец, но откуда ей знать, что я пережила?!

— Вообще, ты ж сама на психологии училась, — разводит руками Алиса. — Сама знаешь, психотерапия, когда ощутишь в ней потребность, может очень помочь, например, пережить травму.

— Ну да, это же новая религия такая появилась — психотерапия, — едко отвечаю я. — Там, где моя мама попьет святой воды, приложится к мощам или поедет к старцу, современная городская девушка отправится на консультацию к психотерапевту за пять тысяч, где ей скажут, что все проблемы из детства и нужно обнять своего внутреннего ребенка. Знаю я. И еще раз — я не жертва.

Алиса молчит. Неужели обиделась?

— Конечно, не жертва. Ты — выжившая, — отвечает наконец она.

А я замечаю, какое у нее, оказывается, красивое лицо — гладкое и юное. Она шутит, что это от лишнего веса — известно ведь, что у полных людей лучше кожа, но я знаю: здесь на нее работают вдумчивость и отзывчивость.

— Выжившая… Выжившая? Точно выжившая? — повторяю я.

Она уверенно кивает в ответ.

Легко сказать — иди к психотерапевту.

Легко сказать — напиши письмо маме.

Легко сказать — напиши письмо мучителю.

Легко сказать — напиши это просто для себя.

— Вообще, напиши это просто для себя, — сказала Алиса. — Напиши, как чувствуешь. Как ты это помнишь. Если больно — можешь потом не перечитывать. Господи, да можешь просто сжечь! Но обязательно напиши.

…Те дни пахли пряностями. Мне было по-августовски счастливо. Я читала «Здравствуй, грусть». Книга мне казалась смелой. Я тоже так хотела. Типа я злая и циничная Сесиль. И у меня красивое и молодое тело. И будто в море — вот там вот в море — плавает мой Сирил.

И хотя на даче не было моря, он мне нравился. Тот соседский мальчик. Я не помню его имя — память зла. Дни были пряными.

Мы слушали музыку на его смартфоне. Я впервые держала в руках хороший смартфон. Я впервые держала в руках…

Юра узнал про мальчика. Сказал, у тебя засос. Я сказала, не твое дело. Он сказал, все узнает бабушка. Я сказала, да пожалуйста.

Ночь была тихая. Темная, сливовая. Я дочитала «Здравствуй, грусть». И, кажется, тайком курила на веранде.

Он подкрался сзади. Сначала меня обдал перегар. А потом одна рука схватила мое лицо, другая — талию. Руки пахли знакомо.

В страшных фильмах, когда такое случается, сразу начинается гроза. Но ночь стояла тихая, темная, сливовая.

Я ничего не вижу — вокруг плотная ткань ночи, и только белая пластиковая лепнина, застывшая на аккуратных квадратах потолка, вздрагивает в моих зрачках.

Я не могу дышать — тяжело и душно.

Я не могу забрать воздух, чтобы обменять его на крик.

Я вжимаюсь ухом в подушку. Я не могу слышать это знакомое дыхание.

Не видеть. Не дышать. Не слышать. Не осознавать. Не быть.

Внутри нет крови. Только жидкое железо боли.

Пунктиром. Тонким ненавязчивым пунктиром. О господи, как стыдно. Как страшно.

Мое тело то тут, то там. Какая большая кровать. Мой рот. Мой живот. Мои ноги. Моя грудь. Нет, это не тело, какое же это тело? Это какая-то каша. Каша растекается. Форму он придает ей сам.