Чтение онлайн

Николас вопросительно посмотрел на князя.

— Не придает ли Его Величество чересчур большое значение своим охотничьим неудачам? — спросил он. — У него, если разобраться, довольно много других забот: восстание в Юго-Восточной Африке, сдвиг влево партий центра, сближение между Англией и Францией…

— Да, конечно, у него много забот и они будут всегда. Вообще-то я ждал сегодня до обеда министра Чирского, но Его Величество вообще не пожелал его принимать.

— И вот так управляют империей?

Князь тихо рассмеялся.

— Нет. Разумеется, нет. Но с этим ничего не поделаешь. — Он отвернулся. — Пройдемте в дом. В библиотеке разожжен прекрасный камин. Соседи по поместьям подшучивают над моей любовью к каминам. Я подражаю, как обезьяна, англичанам, говорят они. Конечно, кафельные печи практичнее, но я больше всего на свете люблю смотреть, как пляшет пламя в камине. Для меня это как музыка.

Ойленбург распорядился принести в библиотеку вишневую настойку и бокалы, и они уселись в глубокие кресла по обе стороны камина.

— К сожалению, люди часто ошибочно судят о кайзере, — сказал князь. — Вы как раз упомянули о сближении между Англией и Францией. Не думайте, что неудача на конференции в Альхесирасе оставила его равнодушным. Он был близок к коллапсу, вызвал меня в Потсдам и признался, что не доверяет больше ни Бюлову, ни Хольштайну и вообще всему министерству иностранных дел. Почти на целую неделю он заперся со мной в личных покоях. Я написал сонет, а он переложил его на музыку. Он действительно талантливый композитор. И выдающаяся личность — только, к сожалению, он ограничивает круг своего общения военными и забывает при этом о народе, который требует социальных реформ. А военные подбивают его публично бряцать оружием, что, конечно же, наносит вред стране. Я вспоминаю о его замечании во время последнего круиза по Средиземному морю, когда мы проплывали мимо замка Штауфера. Он, Штауфер, мол, мог бы совершить не меньше великих подвигов, чем Фридрих II, если бы ему позволили отрубить столько же голов, как тому. Через несколько дней это было слово в слово напечатано в парижской Matin.

— Я читал об этом в Times.

— Шесть лет прошло с тех пор, как он призывал войска, отправлявшиеся в Китай: «Никакой пощады. Пленных не брать». Как раз на прошлой неделе лондонская London National Revueснова цитировала этот призыв, когда они обсуждали возможность немецкого вторжения в Англию. Конечно, это форменное безобразие, никакой войны не будет. У него нет ненависти к Англии. Совсем наоборот. Он был любимым внуком королевы Виктории и хотел бы, чтобы англичане считали его одним из них. Я не встречал человека, который бы так же, как он, всегда стремился завоевать расположение у каждого.

— Ваше расположение он в любом случае завоевал, — вырвалось у Николаса.

Если князь и почувствовал некоторое неприятие в тоне гостя, он оставил это незамеченным.

— Это воля Господа, что я был его другом. Я смотрю на это как на наказ Божий мне на земле. Поэтому я и отклоняю любое предложение поста в правительстве. Министры и канцлеры уходят, а друзья остаются. Хольштайн однажды, когда мы были еще в доверительных отношениях, так выразился: «Они посланники немецкого народа при дворе кайзера Вильгельма II».

— Надо надеяться, что кайзер ценит вашу преданность?

— Мы друзья в лучшем смысле этого слова. Я познакомился с ним на охоте в Прокельвитце. Тогда ему было семнадцать, он был принцем Вильгельмом, сын наследника престола, не обремененный государственными делами, сияющий светловолосый полубог. А мне уже было тридцать девять, я был женат и отцом шести детей. Наша дружба, необычно близкие отношения между государем и подданным, длится уже двадцать лет. Я назвал его «мой золотой юноша», так я зову его и поныне. Он — это Солнце моей жизни. Все остальное — моя жена, мои дети — это Луна и звезды. Он — это Солнце.

С неподдельным изумлением слушал Николас эту восторженную песню любви. Некоторая экзальтированность тона была ему неприятна, но его впечатляла искренность этого человека.

— Да, — сказал князь задумчиво, — я зову его моим золотым юношей, а он меня своим Платоном. Он доверяет моему мнению. Я для него как мостик к действительности. Я показываю ему мир, каков он есть, а не таким, каким он выглядит глазами его придворных льстецов. Сейчас я пытаюсь его убедить не отягощать и без того непростые отношения с Англией дальнейшим наращиванием нашего флота. Я стремлюсь сделать так, чтобы избежать любой провокации, — и именно поэтому определенные люди хотят меня убрать. Но у них ничего не выйдет. Двадцать лет по мне ведется ураганный огонь: по мне стреляют все — военные, министр иностранных дел, даже рейхсканцлер. Ну и где они сегодня? Ушли, один за другим. А я, напротив, остаюсь. Никто не сможет меня свалить.

— Надеюсь всем сердцем, что вы не ошибаетесь, князь.

Ойленбург смотрел на огонь в камине. Подняв взгляд на лицо молодого человека, он сказал:

— Я делаю вывод из Ваших слов, что вы уже читали этот выпад Хардена в этом листке «Будущее».

Николас почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

— Нет, я не читал. Кто-то упоминал об этом в моем присутствии.

— И вы задаетесь вопросом, что я предприму против этого, не так ли? — Когда Николас кивнул, князь продолжил: — Ну, взвесим наши возможности. Жаловаться на Хардена из-за гнусных сплетен? И этим согласиться, что я узнал себя в «Арфисте»? Именно этого он и хотел бы. Или вызвать его? Такую сомнительную личность, как Харден? На дуэли дерутся с равными. Скорее всего, он еще и откажется, так как, видите ли, дуэль наказуема. Или я должен его застрелить и угодить за решетку? Тогда я на этом и на том свете должен понести наказание, так как за пролитую кровь человек должен держать ответ, неважно, была ли это кровь святого или негодяя.

— А Его Величество? Как реагировал кайзер на этот пасквиль? — спросил Николас.

— Тринадцать лет назад один скандальный листок пытался лить на меня грязь, газетенка под названием «Трах-тарарах». Кайзер отказался тогда читать статью и запретил мне предпринимать что-либо против издателя.

Николас не мог до конца понять, как такой мягкий, обходительный человек, как князь Ойленбург, мог сохранить в течение двадцати лет симпатию к такому неприятному человеку, как кайзер. Как он мог оставаться для него прежним «золотым юношей», которому Ойленбург все еще был предан душой? Гнусные намеки Хардена могли быть сплошной ложью, но очевидно, что у князя были склонности, объяснить которые для Николаса было тяжело.

Ойленбургу не стоило волноваться насчет охоты, все прошло блестяще. Девятилетний олень с ветвистыми рогами успешно уходил от собак, загонщиков и егерей, которые гнали его через заросли и болота, пока он не оказался прямо перед просекой, где была устроена площадка для кайзера. Здесь и свершилась его, оленя, судьба. Вильгельм долго ждал этого момента, и теперь он сиял.

Николас сопровождал Ойленбурга и его камердинера, который нес фотоаппарат, к месту, где лежал олень. Вильгельм был вне себя от радости, но люди из его охотничьей свиты, усталые и мокрые насквозь, вовсе не разделяли его эйфории. Только появление Ойленбурга, а точнее, принесенных бутылок со шнапсом, несколько подняло настроение. Все поздравляли кайзера с замечательным выстрелом. Олень также вызвал восторги и был со всех сторон сфотографирован. Загонщики, носильщики, крестьяне и слуги получили по золотому, которые кайзер достал из принесенного кошелька. Добыча была погружена на переднюю телегу и выложена торжественно на траву перед дворцом.

Солнце с огненнокрасным роскошным закатом садилось в надвигающиеся облака, когда лесничий князя Ойленбурга поднял отливающий серебром охотничий рог и протрубил об окончании охоты.

Первого ноября Николас переехал в меблированную квартиру в доме одной овдовевшей графини на Бургштрассе. Достоинствами квартиры, сыгравшими решающую роль при выборе, были ее положение в центре, вид на Шпрее, на королевский дворец и собор на другой стороне реки.