Сестры озерных вод
Шрифт:
— Вот, не снимай… Там медуница, она…
— От зазовок да упырей, — улыбнулась вдруг девка. — Ты уже говорил. Тогда, в лесу…
Лежка замер. Конечно, он помнил и разговор тот, и как шли они от леса, оттаскивая к дому обмякшего Дему. И она помнила! Помнила же!
— Да, там медуница. Она тебя сохранит…
Леся продолжала улыбаться, теперь ее пальцы сжимали кристалл, а глаза лучились теплым светом, будто солнце через молодую листву. А Лежке столько еще нужно было сказать! О ботинках, которые могли промокнуть, если наступить в топь, о ягодах, которые можно найти и съесть, и тех, что есть нельзя ни в коем случае. О чистых ручьях. О травках, успокаивающих голод. О медведе и старом лосе. Обо всем, чего сам он не знал, но слышал от других, а значит, помнил. Помнил. Помнил.
Но пришлая девка уходила. Робкий шажок в сторону, еще один. Она смотрела с жалостью, то ли жалея Олега — что тот остается, то ли себя — что уходит.
«Стой! — вопило в Лежке. — Стой! Не ходи! Останься!»
Но Леся уже подошла к орешнику. Первая же ветка больно хлестнула ее по щеке, и без того синюшной, истерзанной чужой силой. Олеся охнула от боли, а в Лежке что-то затрепетало, как рыбка, выброшенная на берег.
— Что ты там копаешься? — донесся из лощины злой окрик.
Леся вздрогнула и поспешила на него, будто привязанная. Поникшая, дрожащая, она шла за болотной тварью, не зная, что ждет ее дальше. Будущее всегда было для Лежки неведомой тропой, он не умел предвидеть его. Но смерть, ожидающая пришлую девку под каждым пнем, на дне любого оврага, в чаще валежника, среди берез и сосен, виделась ему отчетливо и ясно. Она погибнет. Не успеет солнце зайти, как ее не станет. И он тому виной. Потому что знал, первый раз в жизни точно знал, что будет. Но ничего не сделал.
О границе, защищающей родовую поляну, Лежка слышал сотни раз. Зимними вечерами Батюшка рассказывал, как силой своей, потом и кровью очертил ее, договорился с лесом, и теперь ни одна тварь, ни один зверь к дому не подойдет. Детьми они тайком оббегали поляну, все искали, выглядывали тропу, по которой кружил когда-то Батюшка, но не находили. Будто границы и не было.
«Может, и правда не было?» — рассеянно подумал Лежка, перешагивая ее.
Покинуть дом оказалось очень просто, куда проще, чем топтаться на месте все эти тоскливые годы, проведенные в нем.
ЗВЕЗДА БЕЗУМЦЕВ
Прикосновение старой морщинистой руки горело на лбу, как позорная метка. Дема то и дело смахивал его, оттирал, будто грязь, но тепло Глаши жгло кожу стыдным голодом до чужого участия. Вот тебе и волк.
Пальцы подрагивали, пока он перебирал сваленные в единый комок тряпки, — они служили ему верой и правдой в городе. Линялые футболки и свитера с вытянутыми рукавами отлично бы подошли к неспешной прогулке по лесу. Только впереди у Демы было не гуляние, а последняя тризна по невинно убиенной сестре. Он с отвращением отбросил рюкзак. Задышал тяжело, пропуская гнев через тело, позволяя ему, как электрическому разряду, уйти в дерево пола.
Свежие рубахи стопочкой лежали на краю стола, придвинутого к окну. Раньше все это принадлежало Батюшке. Самым большим искушением детства было для Демы пробраться сюда, переступить высокий порог, осмотреться в поисках великих чудес, скрытых и тайных, как сам Хозяин. Жаль, что ничего чудесного в старой спальне не пряталось. Все та же пыль, все то же дерево, все та же тоска, что и повсюду.
Дема взял верхнюю рубаху, встряхнул ее, распрямил — слишком широкая, из небеленого хлопка — и положил на кровать. А сам легко высвободился из куртки, стянул футболку — горький запах болотной жижи и человечьего пота — замер так, голый до пояса, подрагивающий от нервного озноба, и потянулся к отцовской рубашке. Грубая ткань прошлась по зудящему телу, натянулась на плечах, свободно повисла на поясе. Дема вдохнул запах ее чистоты и сухости, и на сердце стало чуть легче.
Он обмыл лицо и шею холодной водой из таза, стоявшего в углу, вытерся куском холщевины, постоял еще немного, собираясь с духом, и вышел из спальни Батюшки. Прикрывая за собой дверь, Дема точно знал, что никогда больше сюда не вернется. Но в знании этом не было горечи — одна чистота и сухость отцовской рубахи да горячая метка теткиной руки на лбу, которую не смыла даже самая ледяная, самая колодезная вода.
Глаша дожидалась его в общей комнате. Из окна лился солнечный свет. Он оттенял сухую фигуру тетки — казалось, что вся она, сгорбленная на лавке, как на насесте, состояла из сгустившегося сумрака своего горя. А может, так оно и было. Дема потоптался на пороге, привлекая внимание. Глаша не обернулась. Кашлянул, робея, как последний дурак. Глаша осталась недвижимой.
На мгновение Деме показалось, что она мертва. Застыла, окоченела, схваченная смертью, и никогда уже не распрямится ее сгорбленная спина, не вытянутся короткие ноги. Так и придется тащить ее вместе с лавкой на лобную поляну. Смех засвербел в горле, Демьян сглотнул его, еще раз кашлянул.
— Готов я. — Вышло равнодушно и грубо. — Сама торопила, а теперь сидишь…
Глаша медленно обернулась. Дема мог поклясться, что услышал, как заскрипели ее старые кости.
— Так пойдем, Демушка, пойдем. Тебя поджидаю.
Оперлась на лавку, поднялась тяжело, но молча, как и жила всегда — принимая боль благом жизни. Не глядя отряхнула подол и пошла к двери, а Дема — за ней, покорный, как дворовый пес. Только на пороге очнулся от ворожбы ее медленных движений.
— Олег-то где?
Худая спина дрогнула, Глаша отмахнулась костлявой рукой.
— Плохо ему, плачет… Зачем слабость в лес тащить, пусть дом сторожит.
Дема фыркнул, но сдержался. Малец никогда не был крепок, лес понял это раньше других, а теперь и кровная мать приняла простую истину: сын ее мало что не тот, так и не сын почти. Пустой да хилый, как болотный сморчок. Ничего, и вдвоем сдюжим. Не Хозяина провожаем, свита прощальная ни к чему. Подумаешь, девку родная сестра серпом посекла, невелика беда для леса.
Все это — гнилое и жестокое — ворочалось в Деме голосом Аксиньи. Кружилось, вторило, отдавалось эхом. Даже бросив их, старая ведьма оставалось где-то рядом, отравляя род изнутри. Дема попытался заглушить ее бормотание собственными мыслями, но тоска и скорбь, пришедшие вместе с ними, оказались куда тяжелее привычной материнской брани. Заходя в тихую спаленку сестер, Демьян спрятался за ворчанием Аксиньи, как за непробиваемой стеной. Спокойно шагнул к кровати, поднял на руки остывшее тело. За спиной тихонько застонала Глаша.
Дура старая, совсем с ума сошла, слезы лить, когда путь прощальный начат. По ним, как по дорожке, все охочие до чужого горя сбегутся. Молчи! Молчи, неразумная. Дема бросил на тетку взгляд — его хватило, чтобы старуха подавилась плачем. И то хорошо, и на том спасибо. Демьян двинулся было к выходу, но тут из приоткрытого окна подул слабый ветерок, шевельнул занавеску, та пошла рябью, пропуская в комнату луч света. Разрезанное им надвое лицо Стешки вспыхнуло в почтительной полутьме. Та половина, что осталась скрыта, продолжала принадлежать мирно спящей — нежный овал лица, прикрытые веки, губы, тронутые легкой улыбкой. Но свет был куда безжалостнее, он высветил заострившийся нос, восковую кожу и безвольно приоткрытый рот. Стешка была красива нежной, сонной красотой, но мертва. Бесконечно, непоправимо мертва.
Аксинья внутри Демы подавилась бранью, всхлипнула кашлем и замолчала. А он остался один на один с мертвой сестрой на руках. Колени задрожали, вот-вот подломятся. На лбу выступил холодный предобморочный пот. Дема рухнул бы прямо там, уронил бы Стешку и сам повалился бы на нее. Но Глаша, забытая им, выставленная за скобки горя, оказалась рядом. Подхватила Дему за локоть, прижалась щекой к плечу. Хлопок отцовской рубашки тут же промок от ее тихих слез.
— Пойдем, сыночек, пойдем… Не стыдно тосковать, не стыдно плакать. Что бы ведьма проклятая тебе ни говорила, знай сам, что не стыдно.