Севастопольская повесть
Шрифт:
Тревога длилась уже третий час, и Воротаев не раз нащупывал в кармане загадочное письмо. От кого бы оно могло быть?
Внезапно дал трещину паропровод. Со свистом ударила струя пара, и помещение мигом окутало белой, горячей и душной мглой. В довершение погас свет.
Воротаев передал на командный пункт о случившейся аварии, но не стал ждать, пока подоспеют люди. Он понимал, что каждое упущенное мгновение чревато бедой для корабля. Ощупью, в темноте, нашел он трещину на паропроводе и, обварив себе руки, заткнул ее письмом.
Прибежавшие люди нашли его без сознания. Но молочная мгла быстро редела и охлаждалась.
Вечером к Воротаеву в госпиталь пришли товарищи проведать его и принесли ему то самое письмо, которым он заткнул паропровод. Увы, чернила начисто слиняли. Он так и не узнал тогда, от кого письмо. И вот в предсмертном бреду вновь прошла перед ним вся эта полуистлевшая история, он вновь держал в руках заветное письмо. Теперь он знал, от кого оно. Оно было от Веры. Над ним склонилась Вера, он увидел ее лицо и светлые волосы, от которых посветлело вокруг. Он улыбнулся, тихо всхлипнул и умер.
22. Перед рассветом
Ночь была глухая, черная, вьюжная. Ветер катил поземку с улюлюканьем и свистом.
Хотя моряков здесь больше не было и немецкие танки уже проутюжили местность, все же противник жег ракеты, боясь ночной тьмы. В небо пачками взлетали разноцветные ракеты, точно работал невидимый жонглер. И в тишине как-то странно и жутко раздавался иногда картавый визг воронья.
В полночь из груды обломков поднялась седая взлохмаченная голова. То был старик Терентий. Он долго и неподвижно сидел, пока не пришел в себя. Кругом валялись мертвецы, свои и чужие. И старик пополз от одного к другому, осторожно, тихо и жалобно зовя. Он увидел множество мертвых немцев, они были скованы смертью и стужей, как бы пророчествуя неизбежную судьбу всем пришельцам. Он наткнулся на Федю, который тоже был жив и лежал среди руин и развалин.
Оба обрадовались друг другу и почему-то вспомнили свое первое знакомство в тот день, когда батарея расположилась на высоте среди яблонь и старый Терентий не без робости и беспокойства пошел к Воротаеву просить разрешения остаться здесь. И оба улыбнулись воспоминанию.
Они поискали, нет ли здесь еще живых, но никого не нашли. Кругом были только мертвые. Где-то посыпалась пулеметная дробь, и оба притаились. Они долго лежали, зарывшись в снег, измученные, загнанные, полуживые, прячась от пурги, исколовшей им лицо тысячами ледяных игл. Они почти не разговаривали.
– Сюда шли трудно, назад - еще труднее, - сказал Федя жалобно.
– Отсюда с горы пойдем, с горы всегда легче, - ответил старик Терентий.
Они снова помолчали. Каждый думал о своем: Федя - о том, как бы поскорей добраться до землянки какой-нибудь, чтобы отогреться, а старик - о своей прошлой жизни, о своем доме, о детях, о яблонях.
Кругом чернели во тьме обгорелые стволы и пни, и ветер рыдал, заметая мертвых поземкой.
– Что прожито, то отрезано, - сказал вдруг старик.
– Жалеешь, папаша?
– спросил Федя.
– Жалею, ясное дело. Я на своем веку много горя видел. Войны, лютость… Жил трудно. Все надеялся, что полегчает… А ты что видел?… По младости ничего.
Старик вдруг испугался: не замерз бы Федя, уж больно ослаб парень, и тогда он, старый Терентий, останется совсем один. Он поднял Федю, и они поползли дальше, до того густо покрытые снегом, словно в маскировочных халатах.
Они ползли молча.
Угасли ракеты, лишь завывала метель да гулко иногда отрывался где-то выстрел и прозрачно мерцали в плотном снегопаде редкие звезды.
Над Севастополем нависла ночь, исполненная хаоса и муки. С моря била корабельная артиллерия, озаряя горизонт желтыми вспышками залпов. Казалось, из-под горизонта пробиваются далекие, слабые, трепетные проблески зари.
1948-1962
Примечания
{1}О юности А. Явича можно прочесть в горячих и взволнованных воспоминаниях о нем писателя Н. П. Стальского, товарища его молодых лет: Стальский Н. Друзья-писатели. Воспоминания. М., Советский писатель, 1970.
This file was created
with BookDesigner program
bookdesigner@the-ebook.org
09.03.2015