Чтение онлайн

– И маме кланялся, и Варе тоже...

– А-а! Вот видишь, вот! Стало быть, не забывает нас. Ну что же, спасибо ему...
– просветлел отец, и, заметив это, Витя сказал, как будто бы кстати:

– Адмирала Истомина я тоже там видел, папа.

– Истомина?.. А-а! Вот как!
– совершенно оживился отец, даже, пожалуй, несколько преобразился.
– Что же он... он как? Или ты его... издали... издали, конечно, заметил?

– Я?.. Что ты, папа! Да я в двух шагах от него стоял!
– слегка усмехнулся Витя - Он какой был, такой и есть, - и ботфортов не носит... А вот что он эполет своих не снимает, это уж, пожалуй, лишнее совсем, потому что у англичан, говорят, наводчики какие следует есть!

– Матросы, да! Матросы!
– уверенно качнул головой Зарубин.
– У нас матросы, у них тоже... тоже матросы!

– Да, конечно, а то кто же? И если бы Корнилов на другой лошади тогда был, в него бы не стреляли, это уж теперь доказано, - сказал Витя.
– Ну, ничего, пусть... При хорошей наводке и наши там тоже найдут кого надо! Все дело в наводке.

– Ну, а как же еще? А?.. Разумеется, да... Разумеется, в наводке... А что же он... Владимир Иванович... разве он тоже там... у Жерве, у Жерве был?
– разнообразно работая мускулами лица, чтобы помочь непослушному языку, однако с большим любопытством спросил капитан.

– Н-нет, он у себя там, на Малаховом... Там у него землянка такая, большая, вроде пещеры... Там вообще у всех такие пещеры, весь курган изрыли!
– с восхищением махнул рукой Витя.

– А-а? Так ты, значит, все это там... там видел? На Малаховом?
– уже как будто даже любуясь теперь сыном, спросил капитан.
– И Владимира Ивановича... его тоже... близко видел?.. Как же ты так?.. И не прогнал, а? Не прогнал он тебя оттуда?

– Ну, вот еще, <прогнал>!
– усмехнулся Витя.

– А я бы... я бы прогнал, да!

– Я с ним и говорил даже, - вдруг решил подойти к самому главному Витя.

– Го-во-рил даже! Он?.. с то... с тобой?.. О чем это, о чем?

Кресло капитана было простое, с жестким сиденьем и на винте, и чтобы как следует, как можно лучше, не только услышать, но и разглядеть своего сына, говорившего там, на боевом Малаховом кургане, с самым главным его защитником - адмиралом Истоминым, Зарубин повернул кресло и оказался лицом к лицу с Витей, который ответил весело:

– Да вот о чем именно говорили мы с ним: прежде всего спросил он меня, конечно, как моя фамилия... А потом спросил, как твое здоровье.

– А-а! Здоровье мое?

– Да... Ходишь ты как, и вообще... Он даже обрадовался как будто, когда я сказал, кто мой отец.

– Ну, а как же... как же, да... Владимир Иванович...
– совершенно просиял Зарубин.
– <Три святителя> и его <Париж>, ведь они... они рядом стояли... Рядом, да... во время боя... Ведь он у меня... он даже... в госпитале у меня был!.. Милый человек... Владимир Иванович!.. Милый человек!
– И слеза навернулась от волнения на правый глаз капитана.

Этот момент и счел Витя самым удобным, чтобы сказать, наконец, то, чего не решался сказать раньше.

– Берет меня волонтером на Корниловский бастион!
– как бы между прочим и глядя при этом через окно в сад, проговорил глуховато Витя.

– Во-лон-тером?
– воззрился на него отец, смахивая слезу пальцем. Ка-ак так это... волон-тером?.. Он тебе... пред... предложил так... так?.. Поступить волон-тером?

– Все идут, папа! А как же иначе?.. Никому не идти?
– подвинулся вплотную к столу Витя, придумав, по его мнению, то, что должно было сразу же убедить отца и в то же время обойти стороною прямой ответ на его вопрос.

Он видел, как отец забарабанил пальцами по столу, что было в нем признаком большого волнения и в то же время желания сдержать это как-нибудь в умеренных границах.

– Идут! Да!.. Должны идти!.. Все!.. Только не ребята!.. Не дорос, не дорос ты! Не дорос!..
– выкрикивал он, выкатывая глаза.

– И помоложе меня есть там, папа!
– выкрикнул и Витя.
– Совсем ребятишки есть! Десять лет ему, а он уже наводчик!

– Десять лет? А? Кто сказал?.. А? А?

– Видел! Сам видел такого! Своими глазами, папа!
– не в полный голос, но уже в полную силу правдивости сказал Витя, и отец увидел эту правдивость в его глазах и поверил, но пробормотал пренебрежительно:

– Ну, чьи же они такие там... Если и есть, до... допустим... то чьи?

– Чьи бы то ни были, папа!.. Они - в отцовских бушлатах до земли там, у орудий!..

Зарубин барабанил пальцами все быстрее, нервнее, сбивчивее... очень слышно потянул раза два носом и сказал вдруг:

– Я пони... понимаю! Ты ходил к Владимиру... Иванычу... проситься... в службу!.. А отца... отца-мать... ты спросил, а?

Витя почувствовал, что решающая минута - вот она, и, глядя прямо в середину вскинутых на него укоризненных, гневных, закруглившихся глаз отца, ответил насколько мог спокойно:

– Напротив, папа, я даже сам сказал Владимиру Ивановичу, что ты мне разрешил уже это - обратиться к нему.

– Ты?.. Так... так ему... сказал?.. Как же ты... смел это?

И Зарубин взялся за подлокотники кресла, чтобы подняться, и в то же время подвигал к себе ногою отставленную, прислоненную к столу палку.

Однако Витя, переживавший во все время объяснения с отцом странное, но подмывающее чувство, как будто он тянется и тянется кверху, а плечи его становятся шире и шире, ответил отцу, неожиданно даже для себя самого, твердо:

– Я не думал, папа, что ты можешь мне этого не позволить!

– Как так... <не думал>?
– медленно, но не сводя с него круглых глаз, опустился снова в кресло отец.

– Почему я этого не думал? Потому что ты... ты для меня - герой, папа! Нет, ты и не можешь мне не позволить, потому что... я тебя уважаю, папа!.. За то... за то...

Он не договорил. Это было и не нужно. Это было понятно и без слов... Но он не мог бы договорить, потому что задрожали губы, мокрыми стали глаза...

Он бросился к отцу, обнял его и прильнул к его небритой колючей щеке.

Так обнявшись и в слезах застала их обоих вошедшая в то время в кабинет Варя.

IV

Варя испуганно вскрикнула и спросила скороговоркой, без пауз:

– Что такое? О чем вы плачете? Кто убит?
– но в то же время тою странной стремительностью мысли, которой обладают почему-то женщины, перескакивая сразу через длинные цепи мужских силлогизмов, поняла, что именно произошло в кабинете.

Между молодыми Зарубиными, сестрою и братом, была, конечно, та большая дружба, которая свойственна членам хороших и ладно сбитых семейств. Но Витя никогда не говорил сестре о том, что хотел бы записаться куда-нибудь добровольцем на бастион.