Чтение онлайн

– Что же, Киев - прекрасный город, - чтобы утешить его, сказала Хлапонина.

– Вы находите?.. Вы знаете Киев, Елизавета Михайловна?
– живо спросил ее Кирьяков.
– Вы там живали?

– Я однажды провела в Киеве недели две, но это было уже давно...

– <Давно>! Что же такое для вас <давно>?
– усмехнулся, любуясь ею, Кирьяков, а сам Хлапонин, обыкновенно весьма молчаливый, сказал вдруг, глядя на него сосредоточенно:

– Киев - безопасный город...

Он похудел и стал казаться старше лет на шесть, на семь. Почему-то совсем перестал улыбаться. Пристальными, как у детей, и большими сделались глаза. Голова дергалась вперед, точно он подмигивал собеседнику.

– Да, разумеется, безопасный, - поддержала мужа Хлапонина, - совсем не то, что Севастополь.

– А если австрийцы вздумают наступать на Киев через Подолию? усмехнулся Кирьяков.

– Неужели этого кто-нибудь ожидает?
– испуганно спросила Хлапонина.

– Все может случиться... при таких главнокомандующих, как Меншиков!

– А что... капитан Ергомышев... он жив?
– вдруг спросил Хлапонин.

– Капитан Ергомышев?
– несколько удивился этому вопросу Кирьяков. Он ведь был очень контужен тогда, при взрыве третьего бастиона... Нет, он жив-то жив, только останется, мне так говорили, полным инвалидом.

– Полным инвалидом, - повторил Хлапонин и подмигнул раза три подряд, так что Елизавета Михайловна поспешила перевести разговор снова на Киев.

Кирьяков пришел вечером, перед заходом солнца, но в Крыму сумерки недолги, и когда они сгустились до того, что Елизавета Михайловна хотела уже зажигать свечу, гость поднялся и начал прощаться.

Конечно, он пожелал Хлапонину скорейшего выздоровления, чтобы снова принять свою батарею и быть ее молодцом-командиром по-прежнему; тот в ответ на это несколько раз поклонился очень серьезно с виду, но совершенно безучастно к его словам по существу.

Хлапонина сочла нужным проводить гостя-генерала через темную прихожую к выходной двери, но там он шепнул ей:

– Я хотел бы сказать вам несколько слов, можно?

И она поняла это так, что эти несколько слов относятся к служебному положению ее мужа, о чем неудобно, быть может, было говорить при нем.

Она накинула на голову теплую шаль и вышла из дома во двор. Кирьяков же, взяв ее под руку, провел ее несколько дальше, на улицу, в этой части города нелюдную, и, воровато оглянувшись по сторонам, вдруг сжал обе ее руки в кистях, говоря с неожиданным для нее волнением:

– Елизавета Михайловна! О вас я думаю все последнее время! Только о вас, больше ни о ком и ни о чем не могу думать, поверьте!

Хлапонина сказала:

– Пустите же все-таки мои руки!

Но он продолжал держать их крепко, говоря при этом, если и не совсем уверенно, то, видимо, обдуманно заранее:

– Давайте будем откровенны, будем смотреть на вещи прямо! Дмитрий Дмитрич теперь волею судеб калека! Простите меня за жестокое слово, но что делать, - это, к сожалению, правда... Он не поправится, так же как Ергомышев, - я думаю, вы уже убедились в этом. Приходится примириться с этим - божья воля... Но вопрос, который меня очень больно тревожит: что же вам делать дальше?

– Пустите мои руки! Вы мне их давите!
– сказала она, еле сдерживаясь.

– Разве давлю? Простите великодушно!

Он разжал свои пальцы, но придержал ее за концы шали, видя, что она хочет уйти.

– Дорогая моя, я не договорил, останьтесь еще на минуту!.. Что вас ожидает дальше? Конечно, мужу дадут пенсию, но, во-первых, когда еще это будет, а во-вторых, что это будет за пенсия! Ведь вы на нее не в состоянии будете прожить! А между тем я хотел бы вам предложить вот что: поедемте вместе в Киев!

– Что-о?
– чрезвычайно удивилась она.

– Да, очень просто, все втроем: я, вы, Дмитрий Дмитрич... Может быть, мне даже удастся устроить его у себя адъютантом.

– Адъютантом?
– еще более удивилась Елизавета Михайловна.
– Это вы говорите о том времени, когда он совершенно поправится? Или я ничего не понимаю!

– Поправится он едва ли, но ведь это не так важно, поверьте: он будет числиться для того, чтобы получать жалованье, а нести службу будут, конечно, другие...

– Это что-то незаконное, что вы говорите...

– Дорогая моя, у меня достаточно будет власти, чтобы это маленькое беззаконие сделать вполне законным. Наконец, ведь есть просто письменные работы, чисто канцелярские, - их можете вести даже и вы вместо вашего мужа, а Дмитрий Дмитрич будет их только подписывать.

– То есть, другими словами, вы, кажется, хотите, чтобы я была вашим адъютантом?
– отшатнулась она.

– Нет-нет! Это я только к слову!
– заторопился он.
– Никакой надобности не будет вам заниматься дивизионной письменностью! Это тем более очень скучная материя! Я просто хочу сказать вам: поедемте со мной в Киев, а там я берусь устроить вашу с Дмитрием Дмитриевичем жизнь...

– Каким же все-таки образом устроить?

– Ах, боже мой! Зачем же так много говорить об этом?.. Вы знаете ведь, что я - вдовец, одинок, содержание получаю и буду получать большое...

– И поэтому желаете тратить часть его на меня?
– перебила она задыхаясь.

– Почему же часть?
– не смутился ее восклицанием Кирьяков.
– Вы мне очень дороги, и я для вас ничего не пожалею!

– Как вам не стыдно говорить то, что вы мне говорите!
– возмущенно выкрикнула Хлапонина.

Но Кирьяков был не из тех, которые смущаются, что бы им ни говорила женщина.

Он сказал ей:

– Вы меня, кажется, совершенно превратно поняли, Елизавета Михайловна!

– Я не девочка, чтобы вас не понять... Счастливой дороги!

Она повернулась было, чтобы уйти поспешно к себе, но он держал оба конца ее шали.

– Пустите!
– крикнула она.

Он оглянулся вправо, влево, - никого не было поблизости.

– Странно, - приблизил он к ней лицо.
– Почему же вы не хотите, чтобы я вместе с вами заботился о вашем муже? В Киеве университет, там есть профессора медицины... Вот один из них, Гюббенет, приехал в Севастополь. Благодаря моему положению там, в Киеве, весь медицинский факультет был бы к вашим услугам... Ему доставили бы лучший уход... Например, может быть, ему нужны ванны...

Хлапонина с силой потянула к себе концы шали, но он продолжал, как бы не замечая этого:

– Наконец, наука, медицина, она, разумеется, идет вперед, она не стоит на месте. Мы могли бы обратиться к лучшим врачам Берлина за советом, как нам лечить нашего дорогого больного...

Больше вынести Хлапонина не могла; правая рука ее, высвободившись из-под шали, вздернулась кверху как-то сама собою и наотмашь ударила искусителя по щеке.

От неожиданности Кирьяков выпустил шаль. Мгновенно отпрянув, Хлапонина бросилась от него бегом к себе.