Чтение онлайн

Не сразу узнал Пирогов в этом высоком и тощем, достигавшем макушкой до бревенчатого потолка усталом старике самого Меншикова, которого он видел несколько лет назад.

Тогда светлейший в петербургском манеже на неудачно взятом барьере упал с лошади и надломил ребро, почему и был вызван к нему известный хирург Пирогов на консультацию; был он всего один раз, определил, что никакими опасностями эта авария организму князя не угрожает, что надломленное ребро срастется без особой помощи медицины при известном режиме, - и больше уж его не беспокоили.

Но этот незначительный эпизод, видимо, весьма облегчил Меншикову начало беседы с Пироговым, так как он припомнил его с первых же слов. При этом он изгибался весьма любезно и не менее любезно, но как-то неестественно хихикал.

Потом, обернувшись к столу, он сказал начальственно:

– А ну-ка, братец, уйди-ка отсюда!

И сидевший в кресле, оказавшийся простым писарем, мгновенно вскочил и поспешно вышел, а Меншиков любезно предложил гостю весьма нагретое кресло, сам же, с трудом согнувшись, опустился на свою койку походного образца, прикрытую походным ковром.

II

В четырнадцать лет - студент-медик, в девятнадцать - лекарь, в двадцать три - доктор медицины, а в двадцать шесть - профессор Дерптского университета по кафедре хирургии, Пирогов был одним из замечательнейших людей России и величайшим из русских врачей, далеко вперед двинувших медицину.

И если в те времена это еще не осознавалось всеми, кто имел возможность судить о науке и о людях науки, то угадывалось многими, кому случалось работать вместе с Пироговым. Отчасти это понимал и Меншиков, который имел заграничный диплом ветеринара и прочитал достаточно медицинских книг.

Пирогов же в Петербурге и по дороге в Крым от встречных офицеров наслушался о главнокомандующем разного.

Одни рисовали его совершенно бездеятельным и не способным командовать армией и выиграть хотя бы одно сражение; кроме того, по их же словам, он был очень не любим ни солдатами, ни матросами, ни армейскими и флотскими офицерами, потому что о войсках он нисколько не заботится, на бастионах никогда не бывает, и вообще <черт его знает о чем он думает и чем он занят>.

– Но ведь все-таки, несмотря на все это, судьба Севастополя в его же руках?
– допытывался недоуменно у таких Пирогов.

– В том-то и дело, - отвечали ему, - что судьба Севастополя попала в совсем неумелые и нерадивые руки! И чем скорее турнут из Севастополя этого держателя его судьбы, тем будет лучше.

– Турнуть, вы говорите?
– удивлялся Пирогов.
– Вон уж до чего дело доходит! И кем же, как вы думаете, можно его заменить?

– Да, вот, конечно, кем заменить, это вопрос нелегкий, - отвечали Пирогову.
– Но кем бы ни заменить, а заменить надо, - иначе Севастополь погибнет!

Другие же, наоборот, отзывались о Меншикове, как о великом стратеге, который обдумывает в тишине и тайне план полного сокрушения союзников.

– Так что, вы думаете, что судьба Севастополя вверена именно тому самому, кому надо?
– без всякой иронии спрашивал этих Пирогов.

– Всенепременно!
– решительно отвечали ему.

– Короче, судьба Севастополя это и есть сам Меншиков?
– пытался уточнить Пирогов.

– Если хотите, это буквально так и есть, - быстро соглашались с ним.

И вот теперь Пирогов с пристальным, свойственным ему как врачу вниманием смотрел несколько исподлобья на эту <судьбу Севастополя>, сидевшую в желтом замасленном спереди халате на дрянненькой узенькой койке не более как в двух шагах от него и взирающую на него не менее наблюдательными глазами.

– Так вы ко мне от ее высочества... непосредственно?
– тихо, но как-то скрипуче спросил после длительной паузы Меншиков.

– Именно, ваша светлость, от ее высочества получил я тоже определенные предписания и суммы для поддержания раненых, но командирован по высочайшему повелению в ваше личное распоряжение, - постарался сказать точным канцелярским языком Пирогов, - и вот мои сопроводительные бумаги.

Тут он вынул из бокового кармана пакет с бумагами и, приподнявшись, протянул Меншикову.

Светлейший неторопливо вытащил из футляра очки в золотой оправе и погрузился в чтение бумаг, а Пирогова благодаря его впечатлительности почему-то сразу ударило в пот от тихонького со скрипом голоса главнокомандующего, которому был он с этой минуты подчинен, и от всего его вида.

<Что же это такое? Прострация?>– испуганно думал он, пока Меншиков перебирал и просматривал его бумаги.

Но вот светлейший отложил их в сторону и снял очки.

– Нам хорошие лекаря нужны, очень нужны-с, - заговорил он.
– Большой у нас недокомплект лекарей... Да и какие имеются - плохи-с, хи-хи-хи...

Это хихиканье показалось таким неуместным Пирогову, что он покосился на топившуюся печку, в которой трещали сырые дрова, и сказал:

– Очень у вас жарко, ваша светлость!

– Жарко, вы находите?
– поднял седые пучки бровей Меншиков. Хи-хи-хи... Это потому, что вы еще молодой человек-с!.. Вот доживете до моих лет, и вы будете греться у печки, - годы-с!
– Он покачал головой и добавил не в тон: - Как изволили доехать?

– О-о!
– оживился мгновенно Пирогов.
– Это была не поездка, а буквально путешествие, ваша светлость! Путешествовал по океану грязи!

– По стихии-с, открытой именно у нас в Польше Наполеоном, - слегка улыбнулся Меншиков.
– C'est lui qui a trouve un cinquieme element en Pologne - la boue*.

_______________

* Это он нашел пятую стихию в Польше - грязь (фр.).

– Я пришел, ваша светлость, к печальной мысли, что наши дороги от Курска и дальше на юг, а особенно в Крыму, являются просто препятствием на пути к месту назначения!
– с чувством сказал Пирогов.

– Да-с, наши дороги осенью - они непроезжи, хи-хи-хи... За это мы должны поднести благодарственный адрес Клейнмихелю... Это он - министр путей сообщения - оставил нас без дорог.

– Конечно, с медицинской точки зрения в наших дорогах можно усмотреть нечто положительное: они, несомненно, полезны для пищеварения, особенно для страдающих атонией кишечника. Езда по ним - это превосходная гимнастика для всех брюшных внутренностей... А в Константинограде нам пришлось самим выводить лошадей из конюшни и запрягать, и мы уехали оттуда, даже не заплатив прогонов... Причина тому - полное отсутствие людей на станции... Мелькнул было, правда, в почтенном отдалении некто с перевязанной щекой, но тут же испуганно исчез... Проезжающие бьют их, конечно, смертным боем, но по-видимому, иначе нельзя: не изобьешь хозяина станции - не поедешь!