Чтение онлайн

Лежа на нарах, Маринкин прислушивался к нескончаемым беседам, которые велись вокруг него.

Особенно горячился Базыкин, секретарь губернского совета профсоюзов, сильный, широкоплечий мужчина с черными усами на крупном красивом лице.

– Не сумели организовать подполья! – говорил он. – Не выполнили указаний партии. В первую очередь я виню самого себя. В первую очередь. Башку бы мне оторвать…

– Не спешите. Пригодится, – раздался откуда-то из потемок усталый, злой голос.

Маринкин пригляделся. Человек, сказавший это, лежал под ним, на нижних нарах, вытянувшись, точно стрела. Голова у него была забинтована тряпкой. На посеревшем лице выделялись тонкие, упрямо сжатые губы и воспаленные глаза.

– Где это вас так изувечили? – спросил Маринкин.

– Еще в первый день хлыстом исполосовали. А потом на допросе… – Лежавший приподнялся на локтях и, задыхаясь, продолжал: – Все секретов от меня добиваются. Только поэтому еще и жив. А то давно бы хлопнули. Из-за шифра канителят.

– Из-за какого шифра?

– Ну, нашего… советского… Они, конечно, понимают, что я должен знать шифр. У губвоенкома телеграфистом был. Оленин моя фамилия.

– И вы сказали? – быстро спросил Маринкин, вглядываясь в лицо телеграфиста.

– Да ты что? – удивленно прошептал Оленин. – Умру – не выдам.

Он глубоко, со стоном вздохнул.

– Трижды уже тягали меня… Американец один, Ларри по фамилии, сказывал английскому полковнику, будто меня расстрелять следует… Переводчик мне сообщил. Все возможно. А может, и пугают. На пушку берут. Ну, да я не дамся. У меня характер крепкий… – Боец ударил ладонью по голым доскам.

Он с трудом встал, шатаясь подошел к Маринкину и потянулся к окну. За окном мутно белела северная ночь.

Камера спала. Сон одолел людей, тесно разместившихся на нарах, в проходах между нарами и прямо на грязном полу.

– Пожалуй, и нам пора спать, – сказал телеграфист. – Утро вечера мудренее… А вы, я слыхал, доктор. Как же сюда-то угодили?…

– Сам не знаю… – ответил Маринкин. – Должно быть, за то, что перевязывал раненых из рабочего отряда на Маймаксе. Английская контрразведка хватает нас только за то, что мы советские граждане… На советской платформе стоим.

– Верно, вот за это самое, – согласился телеграфист.

Стащив с ног пыльные, тяжелые сапоги и пристроив их в изголовье вместо подушки, он улегся на нары и замолчал. Маринкин думал, что боец уже уснул, но вскоре в тишине камеры снова раздался его негромкий, взволнованный голос:

– Эти зверства, как они вчера меня били, наша партия им не простит. Нет, не простит… Хоть Архангельск нынче сплошь застенок, партия и рабочий класс вступятся в это дело. Эх, дожить бы!..

Вдруг среди ночной тишины раздался пронзительный тягучий звонок. По коридору, стуча сапогами, пробежал надзиратель. Камера проснулась. Люди бросились к окнам, стараясь рассмотреть, что делается на дворе. Все знали, что это звонок у тюремных ворот.

Один из надзирателей выбежал во двор. Ворота раскрылись, пропустив офицеров с портфелями в руках. По улице протарахтел грузовик. Вслед за этим во дворе появился небольшой отряд солдат с винтовками.

– Опять всю ночь судить будут, – услыхал Маринкин за своей спиной чей-то голос.

Навстречу контрразведчикам, покачиваясь, спешил помощник начальника тюрьмы Шестерка.

– Ишь мотает его! Пьян, сукин сын… Значит, опять расстрелы будут, – сказал кто-то возле окна.

Во дворе раздались слова команды, стукнули о пересохшую землю приклады винтовок. Маринкин почувствовал, что ему почти до боли сжали руку. Он обернулся. Рядом с ним стоял телеграфист. Глаза его лихорадочно блестели.

– Видишь? – задыхаясь, сказал он. – Видишь негодяя?

– Который? – с невольной дрожью спросил Маринкин.

– Подполковник Ларри… Ну, что избил меня…

Доктор протолкнулся ближе к окну. Посредине тюремного двора стояло несколько офицеров в желтых шинелях и таких же фуражках с гербами. Среди них выделялся высокий, поджарый, уже немолодой офицер. Как и тогда, в Исакогорке, на нем была фуражка с красным штабным околышем. В руке он держал стек с кожаной ручкой.

Подкованные железом, грубые солдатские ботинки загремели по ступенькам лестниц и на площадках тюрьмы. Лязганье винтовок смешалось со звоном ключей в руках надзирателей и со скрипом открываемых дверей.

– Я же ни в чем не виноват! – кричал чей-то возмущенный и гневный голос. – Это бесчеловечно!.. Это произвол!..

Вслед за этим раздался визгливый крик Шестерки:

– Мал-чать! Выходи!

– Боже мой, – с негодованием зашептал доктор, наклонясь к Оленину. – Вы слышите?

Но скрежет ключа в дверном замке камеры заставил его вздрогнуть.

– Оленин! – выкликнул надзиратель.

– Меня… – спокойно и твердо сказал телеграфист Маринкину. – Прощай, товарищ доктор!.. Прощайте, товарищи!

– Прощай… До свидания, – послышалось в ответ.

– Нет уж, что себя обманывать… – все с тем же спокойствием проговорил телеграфист, проходя между нарами и на ходу пожимая протянутые к нему, руки. – Правда за нами! Передайте на волю, что Оленин умер честно.

В камеру ворвался пьяный Шестерка.

– Ах, шкура, еще митинг затеял! – закричал он, хватая Оленина за плечо.

– Не касайся ко мне, иуда, я еще жив! – крикнул Оленин, с неожиданной силой отталкивая Шестерку. – Прощайте, товарищи! – повторил он уже с порога.

– Прощай, Оленин!.. Прощай, дружок…

Голоса звучали отовсюду, и не было в камере ни одного человека, который не послал бы телеграфисту прощального привета.

Телеграмма обо всем случившемся в Архангельске пришла в Шенкурск поздним вечером 2 августа. В ней сообщалось, что исполком эвакуирован и направляется по Двине в Котлас. Павлину, Виноградову предлагалось следовать в том же направлении.

Павлин тотчас поднял отряд. Вага обмелела, и от Шенкурска до села Усть-Важского людям пришлось идти пешком. Только отсюда река становилась судоходной. Утомительный длинный переход вконец измотал людей. Устроившись к ночи на взятом с пристани большом буксирном пароходе «Мурман», бойцы разбрелись по каютам и уснули как убитые.

Но Павлин чувствовал, что не способен даже вздремнуть. Он сидел на носу «Мурмана». Журчала вода, забираемая плицами пароходных колес. Мерно работала сильная машина. «Мурман», очень плоский, широкий, низко сидящий речной буксир, напоминал гигантскую черепаху. Шли к устью Ваги, гладкой, спокойной реки, медленно катившей свои желтые воды.