Чтение онлайн

Был умиротворенный вечер. Из-за холма выдвигалась белая, на ущербе, луна — тарелка с отбитым краем. По дневному подогретый, без свежинки, земляной дух стлался поверх траншеи, в нее не стекал. В траншее — грибная, прель и затхлость.

Наймушин двигался траншеей от колена к колену, встречавшиеся козыряли ему, он в ответ вскидывал подбородок, отворачивался, чтобы не сорвать зло на ком-нибудь. А все Орлов: умеет испортить настроение, этого у него не отнимешь. Как будто бы ничего и не произошло. А поди же: муторно на душе, пакостно. Чудак все-таки: из-за чего кровь себе портишь, держись в узде. Но вообще-то не повезло ему с зэмполргтом, именно: не повезло.

А ведь на первых порах Орлов Наймушину понравился. Он прибыл в батальон в марте, из резерва. Представился, переночевал, утром сказал:

— На кой нам ляд по ординарцу? Не достаточно ли одного? Да и жить командиру и замполиту нужно вместе, контакт будет теснее.

Наймушин, не весьма жаловавший писарей, адъютантов, ординарцев, рассмеялся:

— Согласен. Второй пускай воюет. Но оставим моего — Папашенко.

Орлов в свою очередь засмеялся:

— Согласен!

Орлов ничем не напоминал своего предшественника. Перфильев был вежливо-сдержан, этот вел себя простецки. Перфильев безоговорочно поддерживал комбата, этот имел собственное мнение, не скупился на советы. Перфильев знал одно — политические занятия, этот влезал во все.

Продолжая думать об Орлове, Наймушин обошел правый фланг батальонного участка, повернул в ход сообщения, который и вывел его в лощину — кочки, похожие на куличи.

Именно: слишком суется Орлов во все дела, а что же единоначалие его не касается? В райкоме командуй, на то ты и был секретарь, но в батальоне хозяин я. Не по вкусу? Помочь не могу. Командир есть командир, заместитель — заместитель, хотя бы и по политической части. Но так или иначе, я сыт и поучениями, и панибратством. И он стал не тот: обращается не по имени-отчеству, а по званию. Что же, это по-уставному, Вот еще, с рукопожатиями никак не распрощается. Но не предвзято ли я настроен? Раздражаюсь при одном его слове, иронически называю «комиссар». Короче, не сошлись характерами.

Наймушин остановился. Это уже тылы батальона: фыркали стреноженные кони, на кухне чистили картошку. Бабич давал какие-то указания новому повару. Щелкали соловьи, майские жуки кружились вокруг березовых верхушек, у подножия зацветших осин, на темной земле, белело, словно клочки ваты.

Стороной, не видя Наймушина, прошли Муравьев и Катя — рука в руке. Катя прижимает к груди что-то белое. Ландыши? Любят они цветы. Тогда, в мае, они мне повстречались с охапками черемухи. Любят цветы и друг друга. Счастливые! Я им завидую. Нет, не завидую: у меня это впереди.

И от сознания своей молодости, силы и свободы, от предчувствия того большого, взлетного, что произойдет в его жизни, Наймушин рассмеялся без звука, помахал вслед Муравьеву и Кате.

Была радость, но к ней примешивалась горечь. Это потому, что он одинок? Или потому, что на минуту вспомнилась Наташа? Подло он с ней поступил… А как не хватает ему хорошей, близкой женщины. К машинистке из строевого отделения он не пойдет…

Луна сыпала белесым, как у ракеты, светом, и Наймушину пришла мысль, что подобная ночь для разведчиков — гроб.

Полог колыхнулся, и в палатку, кряхтя, протиснулся Шарлапов:

— Здесь чаем поят?

— Рома! — Шарлапова соскочила с койки.

— Здравствуйте, товарищ подполковник, — сказала Наташа.

— Здравствуй, дочка.

Он поцеловал жену в щеку. Сняв китель, прошел в угол палатки, заплескался под рукомойником. Косясь на него, Наташа прошептала:

— Зоя Власовна, не говорите Роману Прохоровичу… что со мной приключилось. Никому ни слова! Обещаете?

Шарлапова кивнула: «Обещаю, девочка». И Наташа вышла из палатки.

Умывшись, Шарлапов кителя не надел. Распахнув ворот рубахи, с наслаждением отдуваясь, хлебал чай из стакана, перелистывал газеты. Зоя Власовна, во фланелевом халатике, в тапочках, подливала ему заварки, подкладывала печенье и вновь принималась вышивать коврик. Было что-то очень мирное, домашнее и в чистой нижней рубашке, и во фланелевом халате, и в серебряном, с резьбой подстаканнике, и в шуршании газетных страниц, и в лепестках розы, что прорисовывалась на холсте.

Но в углу на столе — зеленый ящичек полевого телефона. Он-то и напомнил о войне. Запищал зуммер, Шарлапов взял трубку. Сняв очки, сосредоточенно слушал, затем задвигал мясистым носом и торжественно сказал:

— Молодец! Поздравьте и от моего имени. — Положил трубку и с той же торжественностью сказал жене: — В полку убили первого немца.

Немца убил Чибисов.

Вечерняя заря была дымчато-багровая, суля назавтра ветер. Но сейчас былинка не шелохнется. Солнце и то как бы застыло на пути к закату. Вражеские позиции освещались сбоку, наблюдать было удобно. До смены оставался какой-нибудь пяток минут, когда в мелком месте траншеи, возле кустарника, высунулась фигура в рогатой каске. Не особенно целясь, Чибисов нажал на спуск. Отдача толкнула в плечо, выстрел оглушил — Чибисов даже глаза прикрыл. Он ничего не увидел, зато услышал визгливый вскрик. Открыл глаза: в немецкой траншее замелькали каски, галдеж, суета, пулеметы с фланга открыли огонь по нашей траншее, рявкнула пушка. А что, если попал?

Вместо со сменщиком в окоп явился командир роты Чередовский. Хлопнул Чибисова по плечу:

— Из боевого охранения донесли — фрица срезал. Объявляю благодарность!

Чибисов щелкнул каблуками, вытянулся, отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

— Да ты не тянись. А то ненароком выставишь голову и словишь пулю, — сказал Чередовский.

— Еще та пуля не сработана, товарищ старший лейтенант! Разрешите идти?

Он молодцевато повернулся и вышел из ячейки. Этим вечером в землянке нескоро угомонились. Хвалили Чибисова, завидовали: подвезло! Чибисов отвечал:

— Какое везение? Просто выполнял воинский долг. Это каждый может: наблюдай в оба, засекай, поймал на мушку, не торопись дергать за крючок, нажимай плавно. А главное — научись ненавидеть оккупантов всеми силами души!

Пришел Караханов, замахал руками:

— Очень отлично! Чибисов, выпусти боевой листок, поделись опытом!

Тот замялся:

— Неудобно, товарищ старший лейтенант, о самом себе… Пусть другой сделает…

— Я сделаю! — перебил Караханов. — А беседы ты сам проведешь!

— Беседы можно, — согласился Чибисов.

Пришел старшина Гукасян, принес Чибисову банку сардин и печенье:

— Из офицерского доппайка. Как поощрение. Чибисов сардины и печенье отдал Пощалыгину:

— Для ребятишек. Смотри сохрани.

Ночью Сергея разбудили голоса Пощалыгина и Курицына:

— Егорий, что копошишься?

— А ты дрыхни, курицын сын. Копаюсь… мое дело, во как!

— Нет, ты скажи: зачем мешок потрошишь?

— Ты, ровно репей, не отцепишься! Проверяю харч, какой доверили. Все ли в наличии? Ты ж слыхал, Чибисов мне выговаривал: сохрани. Как будто без него, без глисты, не знаю. Не для кого-нибудь — для пацанвы сохраняю.