Чтение онлайн

У Нордберга, взятого в плен в день Полтавы, записи которого долгое время были единственными, из двух главных шведских источников по истории Полтавской битвы (потому что другой автор, участник и очевидец похода, Адлерфельд, был убит ядром в самый день сражения), мы читаем, что русские "не осмелились" преследовать шведов, и те, после сражения, отступив "в расстоянии четверти мили, построились вновь и в продолжение четырех часов оставались в вооружении, но враг не осмелился показаться". [565] Это — классический образчик того, как курьезно и без зазрения совести лжет Нордберг всякий раз, когда ему уж очень хочется унизить ненавистных ему русских и показать, что совсем не свойственно было шведам терпеть поражения вообще, а от русского войска в особенности.

Выдумка о четырехчасовом стоянии в боевом строю шведских беглецов не имеет и тени основания и смысла.

В дополнение к показаниям русских источников приведем слова тоже всячески преуменьшающего в своем повествовании русские успехи старинного шведского историка Фрикселя, обильно пользовавшегося не только государственными, но и частными семейными архивами Швеции и многими документами, которые теперь уже исчезли. Считая, что из-под Полтавы часть армии с королем во главе успела спастись (на два дня) исключительно потому, что царь не сейчас же после боя приказал всей своей армии пуститься догонять шведов, Фриксель пишет, что бежавшие шведы были оставлены на несколько часов в покое, "и это было для них счастьем, потому что весь остаток шведского войска, очистившего поле битвы, находился в полном рассеянии. Уже не было никакого порядка, никакого повиновения, каждый продолжал отступление по своему благоусмотрению, потому что это отступление превратилось в самое настоящее бегство даже и в тех частях, которые не побывали в бою. Если бы русские использовали свою победу немедленно для сильного преследования, то, по всей вероятности, как сам король, так и уцелевшая бегущая часть его армии были бы уже в тот момент взяты в плен или изрублены". [566] Приведенная выше выдумка Нордберга не стоила бы, чтобы на ней останавливаться, если бы она не была доказательством, насколько недоверчиво, строжайше критически должно вообще пользоваться этим источником. Он местами фантазирует и путает не меньше Гилленкрока, а между тем к нему западные историки, игнорируя русские свидетельства, проявляли всегда гораздо больше совсем незаслуженной доверчивости; чем, например, к генерал-квартирмейстеру Карла. Без Нордберга вовсе обойтись нельзя, но, изучая его, должно быть очень настороже. И Нордберг и Адлерфельд, другой соратник Карла XII в течение всего русского похода, часто лгут, но к сожалению иной раз нет возможности их окончательно уличить, потому что нет третьего очевидца и соучастника, который бы тоже писал изо дня в день историю похода, не разлучаясь ни на один день с Карлом.

Трудному испытанию подверглась в день Полтавы русская армия, и выдержала она его с изумительным успехом. Ее моральная доблесть, организованность, способность к маневрированию, дисциплина, железная стойкость — оказались на очень высоком уровне.

Воинский устав Петра был издан лишь в 1716 г., но уже в то время, которое нас тут занимает, перед Полтавой, русская регулярная армия существовала на прочной основе ежегодных рекрутских наборов, систематического обучения и по своему однородному национальному составу и национальному самосознанию была выше европейских регулярных армий, раньше ее возникших, но пополнявшихся наймом и вербовкой. Выше, чем где-либо, в русской армии оказывался и другой моральный фактор: чувство товарищества. Поддержка товарища в бою требовалась не только формально, но и фактически, уже в первые годы петровской армии существовала сплоченность кадров. Конная артиллерия, созданная Петром, сливалась в бою в единое, слаженно действующее целое и с пехотой, которую она охраняла и поддерживала, как это было под селом Добрым (у Черной Натопы), и с кавалерией, которой артиллерийская подготовка так облегчила действия во втором фазисе Полтавского боя, когда русские конники ликвидировали отброшенных к лесу шведов, бывших под командой Рооса и Шлиппенбаха. Полковая конная артиллерия, таким образом, докончила дело, начатое тяжелыми и легкими орудиями русских артиллерийских сил, встретивших в первом фазисе боя убийственным огнем шведскую кавалерию, бурно устремившуюся на редуты в самом начале дела. Эта полная слаженность дружных действий всех трех родов оружия сказалась очень ярко и в третьем, окончательном фазисе боя, т. е. в столь роковой для шведов "генеральной баталии", завершившей разгром шведской армии. Сказывалась она и раньше.

В течение всей Полтавской битвы обнаруживалось неоднократно удачное взаимодействие всех родов оружия. На рассвете, в первые часы битвы, артиллерия полевой фортификации (шести параллельных редутов и только двух перпендикулярных) жестоко потрепала шведскую кавалерию, атаковавшую эти укрепления, а русская конница довершила разгром и взятие в плен отчасти загнанных в лес, отчасти отогнанных к шведскому лагерю кавалерийских эскадронов и отрезанных от армии шести батальонов пехоты. Шведы снова атаковали редуты и понесли урон, еще больший, чем прежде. Когда в 9 часов утра началась "генеральная баталия", то здесь уже сильно ослабленный противник разом встретился с могучим натиском пехоты, которую очень оперативно поддержал артиллерийский огонь. Смятение в шведских рядах усилилось, когда кавалерийские полки начали обходить шведов с флангов, где с самого начала "генеральной баталии" Петр поставил конницу. Но пушечный огонь довершил катастрофу дрогнувшей шведской армии. "Трудно переоценить огромную роль русской артиллерии в разгроме шведов под Полтавой", — справедливо говорит генерал-лейтенант артиллерии И. С. Прочко, особенно отмечая, что наша артиллерия находилась все время "в самых горячих местах боя и с малых дистанций поражала неприятеля". [567] К этому необходимо прибавить, что ведь и спустя три дня после Полтавы безусловная и немедленная сдача в плен всей значительной бежавшей с поля битвы части шведской армии была обусловлена непосредственно именно тем, что возвышенности у Переволочной были заняты подошедшей артиллерией Меншикова, а полное отсутствие орудий сделало положение шведов абсолютно безнадежным и не позволило им даже и думать о новом бое. [568]

Отсюда не следует, однако, что мы вправе забыть о громадном значении конницы во все утренние часы Полтавского сражения, кончившиеся разгромом и капитуляцией отрезанных от главной армии шведских частей, — и о том, как затем во время "генеральной баталии" главная тяжесть победоносного боя выпала на долю пехоты. Под Полтавой победило целесообразное, дружное, тактически совершенное взаимодействие всех трех родов оружия. Эта слаженность и своевременность выступлений всех частей явились одним из замечательных достижений петровской стратегии. Большой путь оказался пройденным от "детского играния" под первой Нарвой, т. е. от отсутствия воинского искусства, о чем так иронически поминал сам Петр, до высокого, заслуженного успеха русской стратегии и тактики под Полтавой…

За разгромом шведской армии под Полтавой 27 июня 1709 г. последовало быстрое бегство шведов и короля Карла XII к Днепру. Но русское преследование уничтожило все надежды шведов спастись переправой через реку, и по первому же требованию преследовавшего шведов Меншикова, настигшего их под Переволочной, вся шведская армия принуждена была сдаться на милость победителя. Карл XII и Мазепа успели бежать через Днепр за три часа до прихода Меншикова к Переволочной. И материальная часть разгромленной под Полтавой шведской армии и полный упадок духа как солдат, так и командного состава были таковы, что генерал Левенгаупт, которому король, убегая, передал верховное командование, человек очень храбрый и опытный, счел всякое сопротивление совершенно немыслимым. По окончательному, позднейшему подсчету, сдавшихся под Переволочной шведских пленников оказалось больше: не 14 030 человек, а 16 264. Эту цифру находим в письме Петра царевичу Алексею от 8 июля 1709 г. [569] Когда постепенно впоследствии выловлены были шведы, разбежавшиеся по лесам и полям еще до сдачи всей армии, то общий подсчет пленников дал цифру около 18 тыс. человек.

Что Полтава непоправимо разрушила шведское великодержавие, этот вывод некоторые иностранцы, отдававшие себе отчет в случившемся, сделали буквально на другой день после катастрофы Карла XII: не только Украина, но вся Европа оказалась избавленной от угрозы "шведской державы, которая своим честолюбием сделала себя страшной для всей Европы", [570] — читаем во французской реляции иностранца, участника боя.

Если в двух словах, ограничиваясь основным, грубым в своей беспощадности фактом, характеризовать это событие, то должно сказать так: бежавшая с поля битвы в полном смятении половина шведской армии, почти 16 тыс. человек, примчавшаяся из Переволочной, где Ворскла впадает в Днепр, остановилась тут, и когда преследовавший беглецов Меншиков послал требование немедленной, безусловной сдачи, то все они, не пробуя вступить в бой, сдались, хотя у Меншикова было в отряде всего 9 тыс. человек, т. е. лишь немного больше половины стоявшей перед ним шведской армии. Если принять во внимание, что в Полтавском сражении шведов было убито около 9300 человек, [571] а взято в плен под Полтавой 2864, то неопровержимые цифры, относительно которых в общем шведские показания на этот раз не расходятся с русскими, говорят нам недвусмысленно, что больше половины шведской армии было ликвидировано не 27 июня под Полтавой, а 30 июня (1 июля по шведскому календарю) 1709 г. под Переволочной. Под Полтавой шведы сражались очень храбро, и русские, хоть и одержали победу "с легким трудом и малой кровию против гордого неприятеля", по выражению петровского «Журнала», но все-таки потеряли 4635 человек убитыми и ранеными. А под Переволочной уцелевшая от полтавского разгрома и все еще крупная шведская армия сдалась без боя и без всяких условий неприятелю, который был гораздо малочисленной, и уж этот огромный, окончательный успех не стоил русским ни одного человека.

С точки зрения политических последствий, с точки зрения воинской чести эта капитуляция под Переволочной была для шведов фактом несравненно еще более страшным, чем полтавский разгром. Немудрено, что не только шведские, но отчасти и немецкие, и английские, и французские историки с давних пор либо старались наскоро обойти это событие, так как не были расположены признавать во всей полноте успех русских над вооруженными силами лучшей из тогдашних европейских армий, либо пытались подыскивать смягчающие и оправдывающие шведов обстоятельства. Нельзя сказать, чтобы эти попытки отличались особенной убедительностью.

Начать с того, что эти старания направлены прежде всего к спасению воинской репутации Карла XII, успевшего бежать с Мазепой и с немногими спутниками-шведами из ближайшего окружения и несколькими сотнями казаков-мазепинцев за Днепр, причем Меншиков опоздал всего на три часа и только поэтому не взял короля в плен. Один из последних шведских историков, посвятивших целую книгу возвеличению Карла XII, Артур Стилле, дал сводку этой аргументации, крайне плохо «объясняющей» поведение короля, его генералов и его армии под Переволочной. [572] По позднейшим шведским показаниям, дело рисуется так. Еще в первые часы бегства, когда Карла XII везли в карете его главного министра графа Пипера (сам Пипер сдался в плен в конце битвы), к нему подъехал Гилленкрок (его фамилию часто произносят: Юлленкрук) и спросил: куда направиться? Карл ответил, что надо снестись с генералом Функом, который был в местечке Беликах, а потом уж можно будет решить, куда бежать дальше.

28 июня добежали до Кобеляк. Но тут сломалась карета, и Карла вынесли из нее и посадили на лошадь, которая вскоре в пути пала от утомления. Рана Карла снова открылась, да и перевязана была плохо, после того как король выпал на землю из разбитых русским ядром носилок. Его пересадили на другую лошадь, задерживаться было совершенно невозможно. Беглецы уже знали точно о начавшемся со стороны русских преследовании. В ночь на 29 июня Карл остановился в Новых Сенжарах. Он не мог ехать дальше, рана открылась от быстрой езды и тряски. Но ему не удалось отдохнуть: его скоро разбудили известием, что приближается русская погоня. "Делайте, что хотите!" — ответил Карл. Он молчал и, когда его пересадили на лошадь (ехать в экипаже уже было опасно, русские настигали), помчался вместе с совершенно расстроенными остатками армии, бежавшими в полном беспорядке.

Примчались под Переволочную. Куда дальше? Времени оставались лишь часы, а еще не было решено: переправляться ли через Ворсклу, которая тут впадает в Днепр, или через Днепр? Карл XII не мог решить, кто из его окружения прав: те ли, кто советует переправиться через Ворсклу, или через Днепр? Первое казалось легче, и потому что Ворскла — более мелкая и узкая. За Ворсклой начинались татарские владения, за Днепром — турецкие. И от татар и от турок можно было ждать гостеприимства. Хотя, конечно, и те и другие не ожидали появления Карла в таком виде… Пока происходили эти колебания, в Переволочную подтянулась утром 30 июня вся бежавшая от Полтавы армия, и генерал Крейц, на этом переходе ею командовавший, осмотрел берег и заявил, что для переправы через Днепр нет никаких средств, и хотел повести войско к Ворскле. Но тут сказалось, как пала дисциплина в шведской армии: солдаты воспротивились настолько, что Крейц решил отложить дело переправы через Ворсклу на другой день. Но уже не было для шведской армии этого другого дня…