Чтение онлайн

Однако о заслугах австрийца в России помнили недолго. С середины XVIII в. ведущая и незаменимая роль иностранцев в создании регулярной русской армии большинством отечественных историков стала ревниво занижаться. Тем не менее, до самой большевистской революции имя Вейде продолжало упоминаться в специальной литературе, в чем можно убедиться, открыв, например, «Военную энциклопедию» Сытина, где цесарец удостоился небольшой персональной статьи.

После коммунистического переворота всех царских генералов сначала без разбору «выкинули на свалку», поголовно признав дураками или патологическими садистами. Однако вскоре Сталин реанимировал некоторые «патриотические ценности» в виде великорусского национализма самой низкопробной закваски. В этом варианте истории места для Вейде, само собой, опять не нашлось. А авторами первого устава русской регулярной армии были «назначены» Петр I и Автоном Головин, о чем и сообщалось во всех официальных изданиях до самой перестройки. Даже в 8-томной Советской военной энциклопедии, изданной сравнительно недавно — в 1976— 1980 гг., упоминание об австрийце отсутствует…

При помощи сравнительно небольшого числа западных наемников Петру Великому в конце концов удалось совершить то, что дотоле всем казалось просто невозможным. Он все-таки покрыл, хотя и тонким, но несомненно европейским культурным слоем почти не затронутые ранее цивилизацией азиатские просторы Московии.

Конечно, результаты «вестернизации» всей страны и армии в частности, стали ощутимо проявляться только к концу Северной войны, когда начала вступать в пору зрелости плеяда «птенцов», выпестованная заботами российского императора. Однако «первые ласточки» перемен заявили о себе еще в конце XVII столетия. Причем были они, как это ни парадоксально, уже зрелыми, сложившимися личностями и принадлежали к гнездам старой боярской верхушки, которая в подавляющей массе ненавидела «царя-антихриста» и ожесточенно сопротивлялась его реформам.

Но в любой семье, как известно, «не без урода». И именно такими «уродами» среди московской родовой знати оказывались наиболее умные люди, понимавшие, что продолжение беспросветной многовековой спячки вскоре неминуемо обернется для «Третьего Рима» повторением стандартного финала всех его ордынских близнецов-предшественников.

Наверное, самым последовательным западником среди русского аристократического «бомонда» конца XVII в. являлся князь Василий Голицын. Но он волею случая (и при посредстве легкомысленного Амура) вопреки логике оказался в лагере политических противников пропетровской «партии Нарышкиных». И поэтому первыми сознательными помощниками «герра Питера» в деле европеизации своей страны стали более умеренные «либералы» — князь Яков Долгорукий, Федор Головин и Борис Шереметев. Однако двоих из этой троицы природа не наделила сколько-нибудь заметными способностями к военному делу, и с новой русской армией неразрывно связанным оказался только один.

Семья Бориса Петровича относилась к числу влиятельных боярских родов и даже имела общих предков с царствующей династией Романовых. Корни своей непосредственной родословной Шереметевы считали с XIV столетия, с княжеского дружинника Андрея Кобылы, впервые упоминающегося в официальной летописи в 1347 г. Его сын Федор Кошка — приближенный у Дмитрия Донского оставил после себя потомство в виде дворян Белозубцевых. От них в следующем веке на генеалогическом древе будущего фельдмаршала отросла ветвь одного из служилых людей великого князя Ивана III по прозвищу Шеремет. Оно и послужило затем базой для возникновения столь известной фамилии.

По меркам середины XVII в. его ближайшие родственники были людьми весьма продвинутыми в культурном плане. И вопреки российским обычаям не питали враждебных чувств к «поганому» Западу. Достаточно сказать, что отец Бориса Петровича, Петр Васильевич Большой [126] , в бытность свою воеводой Киева в 1666—1668 гг. брил бороду и носил польское платье. А также помешал закрытию местной Академии [127] , которую в Москве не любили и обвиняли в «преступном соглашательстве» с Римом по вопросам веры [128] .

В это учебное заведение Петр Васильевич определил на учебу и сына. Там Борис Петрович научился говорить по-польски, получил представление о латыни и узнал много того, что было неведомо подавляющему большинству московитов. Столь либеральная атмосфера сформировала и соответствующее мировоззрение молодого человека, что помогло ему в дальнейшем оценить и принять все западнические реформы Петра Великого. Однако свою «государеву службу» он начал в традиционном московском стиле, будучи в 13-летнем возрасте пожалованным в комнатные стольники.

Этот придворный чин обеспечивал близость к монарху, открывая завидные перспективы на будущее, но недоросль Борис, видимо, не умел «толкаться локтями» у трона и поэтому до 26 лет лишь сопровождал царя Алексея Михайловича в «походах» па монастырям, да был рындой — стоял с декоративным топориком в почетном карауле на торжественных приемах. В конце концов, его отец, старый воин, добился, чтобы в очередном столкновении с татарами сына приставили к нему в качестве помощника. Так в 1678 г. Шереметев обрел первый опыт военачальника и вступил в другую, весьма удачную полосу своей жизни.

Следующим летом он уже исполнял обязанности «товарища» (заместителя) воеводы в «большом полку» князя Черкасского. А спустя всего два года возглавил только что образованный Тамбовский городовой разряд, что в сравнении с современной структурой вооруженных сил можно приравнять к командованию военным округом. По вступлении в должность практически сразу же последовало и боевое крещение — пришлось отражать набег небольшого отряда крымских татар.

Почин получился успешным — степняков быстро отогнали. Но все же затем пришлось ждать еще почти год, прежде чем Борису Петровичу присвоили официальный титул боярина. Да и то не за заслуги, а в связи с восшествием на престол новых царей Петра и Ивана. Но затем произошел крутой поворот в карьере. К середине 80-х гг. Шереметеву из полководцев пришлось переквалифицироваться в дипломаты.

На новом поприще «болярин Борис» сразу же выдвинулся на первые роли. В 1685—1686 гг. он оказался в числе четырех главных представителей российской стороны, которым после долгих переговоров удалось-таки заключить с Польшей «Вечный мир» и добиться юридического признания 20-летней давности факта завоевания Москвой Киева. Затем, по прошествии всего нескольких месяцев, Шереметев уже единовластно возглавил посольство, направленное в Варшаву для ратификации договора и уточнения деталей создаваемого антиосманского альянса. Оттуда потом пришлось заехать и в Вену, также готовившуюся продолжить борьбу против турок.

Дипломатическая стезя лучше, чем военная, соответствовала наклонностям и дарованиям умного, но осторожного Бориса Петровича. Однако своевольная судьба решила иначе и повела его по жизни дальше далеко не самой удобной дорогой. По возвращении из Европы в Москву боярину вновь пришлось надеть военный мундир, который он уже не снимал до самой смерти.

Шереметеву довелось участвовать во 2-м крымском походе князя Василия Голицына, а через несколько лет и в борьбе Петра I за берега Азовского моря. Но неудачное антиордынское предприятие фактического соправителя царевны Софьи в 1689 г., конечно же, не добавило авторитета и Борису Петровичу. Может быть, поэтому укрепившийся той же осенью на троне молодой монарх не стал приближать к себе будущего фельдмаршала, несмотря на то что он столь явственно выделялся в лучшую сторону из темной массы реакционного боярства.