Северное буги

Бывают такие сны, от которых не хочется просыпаться. Они бывают от хороших фильмов на ночь, от теплых бесед в Интернете или если выпить перед сном теплого молока с медом. Но после дремучих разговоров «по душам» и «за жизнь» в прокуренной кухне такие сны — большая редкость. Похоже, мой ангел сжалился надо мной. Или подшутил. Мне приснилось, что я трезвый и голый, в бане, на даче, и рядом на полке лежит девушка с русыми рассыпчатыми волосами, которые она легким движением откидывает, чтобы открыть мне свои лопатки и шею. Я как-то привык, что тела в бане, при тусклом освещении, приобретают восковой оттенок, и очень удивляюсь, что кожа девушки выглядит очень живой и даже яркой. Ее тело равномерно покрыто мелкими капельками пота, и это так прекрасно, что я начинаю гладить ее спину, ягодицы, бедра, плечи, и капли растекаются ручейками. Когда глажу ее спину и провожу ладонями по ребрам, я чувствую, как от дыхания поднимается и опускается ее грудь. В бане нестерпимо жарко. Я беру два крупных веника, березовый и дубовый, опускаю их в таз с водой и, едва касаясь тела девушки, обжигающе холодной поземкой прохожусь по нему, веники нежно шелестят и очень быстро нагреваются. Я слегка добавляю силы, и поземка переходит в шлепки, но я как бы смазываю шлепок, отчего некоторые листики прилипают к светлой коже. Я ускоряю работу — удары ложатся беспорядочно и так быстро, что листья просто не успевают прилипнуть. Я снова остужаю веники в воде и повторяю «поземку». Девушка переворачивается на спину и закрывает лицо скрещенными руками. Я хочу посмотреть ей в глаза, но вижу только губы и миленький подбородок. Зато очень подробно могу рассмотреть подмышки, грудь, живот и ниже. Все это сказочно красиво, и я замираю, очарованный. Ей смешно, что я так застыл с этими вениками, она видит меня сквозь неплотно сомкнутые пальцы. Я в очередной раз погружаю веники в таз с холодной водой и повторяю «экзекуцию», осторожно обходя грудь. В конце концов девушка устает от жары, поднимается с полка и выбегает во двор. Меня как молнией поражает мысль, что там ведь снег, сугробы — и что мы здесь делаем, в этой неистовой жаре, когда там так хорошо! Я бегу за ней, но в предбаннике раздается телефонный звонок, и, еще слыша со двора ее заливистый смех, я с грустью понимаю, что звонок этот раздался в реальности, что мне не видать этого снега и что надо проснуться и взять трубку.

Я нашариваю сотовый, подношу к уху. Хриплый мужской голос требует, чтобы я срочно перезвонил комбату. Я кивнул и отключился. Так началось утро 25 декабря. Некоторое время я лежал и думал, что разве можно, разве допустимо вот так звонить человеку в субботу, до двенадцати. Может, человек видит приятный, очень целостный сон, который уж точно никогда не повторится. Я закрыл глаза и попытался нащупать путь обратно в сон, но все люки подсознания были задраены, и ничего не оставалось, как просто проснуться и идти умываться. Отыскивая ногами тапочки и собирая разбежавшиеся мысли, я вдруг вспомнил, что не знаю никакого комбата.

Это опять ошиблись номером. Надо же! В который уже раз?

Эти ошибки начались приблизительно месяц назад. Я получил СМСку: «БОЙЦА ПОКОЦАЛИ». Потом по ночам меня стали вызывать: «Подъедь разобраться». Я отвечал, что скоро буду, и ложился спать. Однажды меня спросили: «Рыжую или Наташку?», я сказал: «Давай-ка уж лучше рыжую». А как-то позвонили и доложили, что все уже ждут, и я ответил, чтобы без меня не начинали. В конце концов я отверг пару невнятных просьб, на кого-то наорал, кого-то послал… И вот теперь меня вызывали к комбату. У меня было ощущение, что я нахожусь под шахом. С этими приятными чувствами я пошел умываться.

Позавтракав и надев старый свитер, старые утепленные джинсы и фуфайку, прихватив никелированную фляжку с водкой, сотовый телефон, я достал новенькую ножовку, лопату и пошел в гараж.

Погода была чудесной. Мороз и солнце… — в таком духе, но гораздо грандиозней. Было минус тридцать, а холодное солнце слепило белым сплошным огнем. Липкий снег свежо хрустел и ломался под ногами белыми крупными кусками, от воздуха леденели ноздри и стыли легкие; поначалу нужно было дышать небольшими глотками. У гаража намело сугробы, и я застрял по колено. Едва я воткнул лопату в снег, как снова запиликал сотовый. Номер был незнакомый, и я приготовился, если это опять ошиблись номером, как-нибудь зло подшутить.

— Слушаю, — сказал я таким тоном, будто только и ждал этого звонка.

— Ну а куда ты денешься, если трубку у уха держишь? — услышал я знакомый сиплый баритон. — Это Краснов, твою мать! Узнал?!

Не узнать Ваню Краснова было невозможно. В пору моей студенческой жизни он был мне как брат. Мы прикрывали друг другу спины, писали вместе все эти невероятные курсовые работы, не спали перед экзаменами. В моем сознании сразу возник широкоплечий русоволосый молодой человек с аккуратной рыжеватой бородкой, добрым, чуть лукавым, взглядом с прищуром.

— Мне твой телефон Власенко дал, сам он в Москве сейчас. Я вот что думаю… У тебя какие планы на Новый год?

— Ну, с родителями посидеть, попить шампанского, Петросяна по телевизору посмотреть и спать.

— Ну да, ну да, и что с тобой случилось, ты же был нормальным парнем. Я вот что, хм… Петросян, говоришь? Ладно… Мы все здесь собираемся у Власенко в коттедже. Ты не был? Короче, родители его тут, в Хабаровске, в этом году дом отгрохали, и Власенко типа такой расщедрился и всех приглашает Новый год отметить, ну, чтоб со всеми старыми встретиться. В общем, и рыбку съесть и… ну, ты понимаешь — бал-маскарад там, на три дня. Меня он попросил всех обзвонить. Ну как?

— Краснов, ты странный человек, конечно, я приеду! На когда бал назначен?

— Подтягивайся тридцатого. Сможешь?

Я посчитал. Конечно, придется пропустить корпоративную вечеринку, но невелика потеря.

— Да, смогу. Только если тридцатого утром выеду.

— А, ну хорошо. Давай, как к городу подъезжать будешь, позвонишь, я тебя встречу.

— Все, добро. А кто хоть будет-то?

— Ой, да народу человек пятнадцать или двадцать. Ну где двадцать, там и тридцать. Точно будут Семен, Петька, Астаповы, Васильева… хм, она замуж вышла, Валера Власенко с женой, я с Дашей. Ну, это те, кого обзвонил, а сколько там еще, не знаю. Да, ты можешь девушку свою взять, все, кажется, своих возьмут. Как у тебя на этом фронте?

— Ты же знаешь, на войне как на войне, — уклончиво ответил я.

— Ну, смотри. Как там работается?

— Потихонечку.

— Да, ты по жизни не перенапрягался.

— Чего не отнять, того не отнять.

— Ну ладно, бай. Созвонимся. А, да, мы по две тысячи сбрасываемся, ну там на выпивку, на закуску, три дня все-таки. Давай я за тебя скинусь, а ты, как приедешь, отдашь, а?

— Добро, как приеду, отдам.

Трубка замолчала. Я стоял у гаража по колено в снегу, в одной руке сотовый, в другой лопата. Было тихо и холодно, морозно, пусто. Мысли замерли. Я опустил лопату, достал фляжку, сделал глоток. Я был очень рад услышать Краснова, меня обрадовала и возможность встретиться с друзьями-товарищами, вспомнить прошлое, напиться, обменяться визитками и все такое прочее. Но мне казалось это чем-то совершенно невероятным. Прошлое для меня уж как-то действительно и давно стало прошлым, ведь шесть лет прошло. Шесть. Зачем, зачем Ваня сказал про Васильеву? Подразнить? Вряд ли, на него это не похоже. Наверно, чтобы это не обрушилось на меня так внезапно, чтоб я свыкся с мыслью и был по возможности посторонним. Легко сказать. Не так-то просто мне быть Наде — посторонним.

«Ладно, ладно, поживем, увидим», — успокаивал я себя. И не успокаивался. Сделав еще один крупный глоток, я закусил его снегом, взялся за лопату. Мне ведь предстояло еще целый день работать.

Признаться, про свои планы на Новый год я пошутил. Они у меня были совсем другими, и Петросяна я принципиально не смотрю. Моя знакомая, Аня Морозова, пригласила меня на студенческую вечеринку, которая должна была начаться в кафе «Релакс», а потом плавно перетечь в общежитие педагогического университета. Если говорить начистоту, я уже как-то вырос из этих студенческих увеселений. И хотя я с радостью согласился, меня не покидало понимание, что такие вот мероприятия для меня уже схожи с хорошим, но тесным в плечах и рукавах костюмом. Я успокаивал себя, что там будет Аня, и эта ночь, возможно, закончится не в общежитии, а у меня или у нее дома. Однако такое предположение, скорее всего, было лишь моей фантазией, и хотя с Анной мы были близки, наши отношения во всех смыслах можно было назвать странными. Есть такие люди, с которыми невозможно общаться по нормальным социальным стандартам. Анна никогда не была моей девушкой, я не дарил ей ювелирных штучек, она не была мне верна с самого начала нашего знакомства, мы даже не думали о возможности жить вместе или о браке, да и само наше знакомство было незаурядным. Мы познакомились в Интернете на сайте онлайновых дневников «Живой Журнал» (www.livejournal.com). В течение года мы читали дневники друг друга, были сетевыми друзьями и знали друг о друге, кажется, больше, чем могут знать мужья и жены или братья и сестры. Ее журнал-дневник был произведением искусства, настолько он был лиричен и хорошо выстроен, я тоже по мере сил старался вести свой хотя бы в духе тургеневских «Записок охотника». Между нами даже возник виртуальный роман, однако он зиждился не на взаимных чувствах, а на литературной игре, на откровениях на грани фола. Спустя год такого общения мы уже могли предугадывать даже ход мыслей друг друга. Как это часто бывает при общении в Интернете, мы даже не знали ни наших настоящих имен, ни места жительства, чему не придавали никакого значения. Место своего жительства она обозначала как Чунга-Чанга, я свое назвал Кафка-стан. И вот совершенно случайно в середине ноября мы встречаемся на только что открывшейся виртуальной страничке нашего реального города, Комсомольска-на-Амуре. Это было неожиданно. Забавно, что, кроме всех нюансов отношений в Интернете, каждое сказанное слово зависает в нем навсегда и очень легко можно отыскать диалог даже многолетней давности.

«Ты ли это, свет очей, мой Кафка-стан топчешь?» — «Типа так, парниша, вот те раз, что ты в Комсе, давно?» — «Сызмальства». — «И я с пеленок, неисповедимы пути». — «Аминь». — «Жжошь». — «Попьем кофейку?/потупясь». — «Отчего бы не попить/краснея». — «Завтра». — «В семь часов дня». — «На берегу в кофейне(?)». — «Хм, добре».

К моменту нашей первой встречи я знал, что она на третьем курсе философского факультета, брюнетка, что третий размер груди. Знал, что она обожает кататься на коньках, зиму любит больше, чем лето, варежки больше, чем перчатки (слегка помешана на варежках и любит, когда ей их дарят), юбки до уровня колена любит больше, чем брюки, длинные цветные шарфы больше, чем шейные платки. В эту зиму предпочитает духи «Расо Rabanne», макияж, который придает лицу перламутровый отблеск, нижнее белье простое, элегантное, предпочитает белый цвет. Золото и серебро считает несколько тяжеловесным и больше любит бижутерию из каких-нибудь непонятных штучек неясной природы и фактуры. Знал я и то, что она любит испытывать мужчин, что новый парень как бы оказывается в двойной сети: с одной стороны, он попадает в мягкую варежку Аниной любви, где лирика, белые стихи, вино «Молоко любимой женщины», секс с шепотом в ухо и мягким стоном, после секса сигареты с запахом ментола; с другой — он чувствует, что с ним играют в сложную интеллектуальную, чисто философскую игру, постоянно тестируют на знание чего-то, на понимание каких-то потаенных вещей, например каким проклятием иудейская амстердамская община наградила Спинозу или как варится глинтвейн — да кто его знает? Эта игра перетекает в шутку, но такая шутка — как партия в шахматы на двух досках. Парни часто не выдерживают второго, а кто выдерживает, не может вместить в себя первое. Но расставания всегда проходят тяжело (для парней). В общем, в отношениях с мужчинами Аню можно назвать стервой. Конечно, назвать ее так недостаточно, но это тема отдельного разговора.

Как мы встретились первый раз? Я сидел в кафе, наблюдал за официантками в белых блузках, отражающихся в зеркалах. Погода снаружи была серьезная — шел первый снег, и шел он так, словно раз и навсегда хотел показать, кто в этом городе хозяин. По радио пела популярная некогда Патрисиа Каас. Ровно в семь вечера пришла Аня. Кажется, если бы я и не видел ее фотографий, я, пожалуй, узнал бы ее. Ее внешность можно было охарактеризовать словом «ворожея» — похожа на панночку из фильма «Вий», но взгляд веселый, поглощающе искренний. Казалась она старше своих лет, глаза голубые, кожа белая, даже в непогоду румянец, волосы крупно вьющиеся, чуть ниже плеч (в гармонии с длиной юбки чуть ниже колен).