Чтение онлайн

— Без вопросов, — она улыбнулась. — Только я совершенно не представляю, на что идти, куда и во сколько.

— Перекинь эти заботы на меня! — Витя отхлебнул кофе, — я позвоню вечером, хорошо?

— Заметано.

— И еще. Кино, это, конечно, хорошо, но по Карпачеву отчитайся мне в самое ближайшее время. Полковник из военкомата, сука, давит. Либо мы признает Карпачва совсем негодным, либо отправляем его служить. Так что подумай.

Катя кивнула, поглядывая на красный рюкзак, прислоненный к Витиному столу.

— Хорошо, — сказала она, — подумаю.

2.

В ее кабинете висело зеркало, в которое она никогда не смотрела. Разве что мельком. Зеркало занимало почти всю левую стену. Катя сидела к нему спиной, а ее пациенты — напротив. Для них родимых зеркало. Каждый из пациентов должен был подвергнуть себя самоанализу. Внушить себе, что он разговаривает не столько с ней, сколько с самим собой. Уж неизвестно, кто придумал всю эту чушь, но Кате зеркало не нравилось. Пациенты — пациентами, а внутренний голос пробуждался лишь тогда, когда она видела свое отражение. А самоанализ для психиатра, все равно, что топор для палача. Не стоит увлекаться, так сказать.

Иногда ей хотелось написать рассказ про то, как ученые будущего извлекли из человека совесть. Героиней должна была стать девушка (черноволосая, возраст неизвестен, красивая, статная, простоватая, но сообразительная, с огромным грузом проблем и комплексов). Место действия — город будущего (что естественно). Сюжет: после извлечения совести, ученые закатили грандиозный пир, пригасили президента, кучу министров, каких-то знатных людей и все такое. Выводили девушку с ее совестью (почему-то Катя представляла совесть этаким плотным бесцветным комочком, завернутым в платок) на сцену, заставляли говорить в микрофон, радоваться. А потом оставили ее один на один со своей совестью. И забыли. Ведь в жизни всегда так. Те, кто еще вчера был знаменит на весь мир уже завтра становятся достоянием истории, а то и вовсе исчезают из памяти людей, словно утренний сон… А совесть вдруг начала разговаривать. Теперь это был не просто внутренний голос, а собеседник в ее руках. Живое существо. Совесть знала о девушке все — и прошлое, и настоящее, и все ее внутренние душевные терзания, и переживания, и проблемы. Совесть разговаривала с ней, а девушка слушала. И ведь могла завернуть этот плотный говорящий комочек в платок, да и выбросить куда-нибудь. Но не сделала этого…

Правда, дальше Катя придумать не могла. Она не знала, как поступить с совестью. Выслушать и оставить на столе в квартире, а самой уйти? Или положить в сумку и везде таскать с собой, прислушиваясь? А если и оставить, то как, скажите, жить дальше без совести-то?..

Но ведь и с говорящей все время совестью сложно.

Ее внутренний голос тому подтверждение. Причем, не самое радужное…

Катя положила рюкзак возле стола, кинула папки возле клавиатуры (едва не уронила пенал, ну и фиг с ним), и опустилась в кресло. После чудовищного Витиного кофе неимоверно хотелось заварить себе настоящего, молотого, без сахара. Только где же его возьмешь на работе? В столовой на первом этаже могут предложить, в лучшем случае, Nescafe из пакетика. Иногда, конечно, помогает, за неимением лучшего.

Может, сходить? Долгое путешествие с первого на третий…

Идти не хотелось.

Но, во-первых, кофе превыше всего, а во-вторых, следовало заглянуть к странному пациенту. Что-то на этой неделе перебор с пациентами. То вообще никого — сидишь себе и в "Зуму" целый день играешь — то сразу трое. Зимнее обострение что ли? Мороженой черники переели?..

Что-то она вообще не могла припомнить подобный наплыв. Такой практики в ее жизни еще не было.

Ну, с Карпачевым и с мальчиком все более менее ясно, а вот с залетным пациентом должно быть интересно…

Кофе манил. Но прежде Катя открыла папку с записями пациента и бегло их прочитала.

Двадцать восемь лет…

Уроженец Краснодарского края, станицы с легким названием "Ладожская", прописан в городе Армавире по такому-то адресу…

Образование высшее, управление финансами…

Та-ак… многочисленные ушибы, легкое сотрясение мозга, перелом обеих кистей… чего по сторонам-то не глядел, бедняга?

Подозрение на шизофрению в легкой форме. Подтвердить.

Собственно, что от нее и требуется.

Катя достала из полки в столе чистый блокнот для записей — с белыми листами — и гелиевую ручку. Затем накинула халат поверх вязаного свитера и вышла из кабинета.

В коридоре сидел Карпачев с мамой. Не поленились же с утра, да еще в такой мороз.

— Через час, — отрезала Катя, не ожидая, пока бойкая мать Карпачева откроет рот.

Навыки общения с настырной мамашей были приобретены в многочисленных схватках на прошлой неделе. Семейка достала в конец.

— Но у вас же нет никого! — возмутилась мать со свойственным ей повелительным наклонением в каждом слове.

— У меня пациент в реанимации, — сказала Катя и заставила себя улыбнуться, — через час заходите.

Идя по коридору, она подумала о том, что в депрессии есть и свои плюсы. Можно хамить людям, презирать их, ненавидеть, обманывать — и при этом не чувствовать ровно никаких угрызений совести. Ведь это же не ты виновата, а депрессия — противная стерва.

Реанимационные палаты находились на третьем этаже. Катя спустилась по ступенькам. В последнее время она редко пользовалась лифтом: там висели большие зеркала, и от них можно было спрятаться, лишь уткнувшись взглядом в пол, покрытый желтым линолеумом… а так не хотелось общаться с внутренним голосом, что заглядывал в глаза через отражение и бубнил что-то, иногда кричал, доказывал.

Пациент лежал с закрытыми глазами, и, казалось, спал. Обе его кисти были загипсованы. Словно сухие древесные сучки торчали три пальца на левой руке. На лбу, ближе к правому глазу, красовалась огромная темная шишка. На щеках проступила щетина. Узкий подбородок. Впалые щеки. Длинные черные волосы, давно не мытые и наверняка не видевшие расчески много дней. Физическое истощение налицо. Руки и ноги пациента были привязаны к койке.

В палате царила тишина, которую нарушало лишь тяжелое дыхание пациента — с легкой хрипотцой и присвистом. За окном, прикрытым прозрачной занавеской, шел снег.

Катя сделала несколько шагов по кафельному полу. Пациент повернул голову и открыл глаза.

Катя ни разу в жизни не видела столь пронзительных голубых глаз. Таких глаз, цвета весеннего неба. И в это небо стремительно захотелось взлететь. И парить там, раскинув руки, подставив лицо прохладному ветерку. И наслаждаться каждой секундой полета. Потому что в глубине весеннего неба нет проблем, нет забот людской жизни, нет расставаний, обиды, злости, зависти, чувства нескончаемого одиночества, а есть свобода, ветер и бесконечный полет вверх…

"Брось к чертовой матери сомнения и займись, наконец, своей проблемой, — сказал внутренний голос, — удовольствие можно получать и от жизни. Главное — перестать пить снотворное на ночь"

Катя тряхнула головой, отгоняя наваждение. Ей вдруг показалось, что в глазах пациента возникла не только она (легкая, парящая, радостная), но и Андрей… Образ из ушедшего лета — улыбающийся, счастливый, как и она.

— Доброе… утро, — сказал пациент слабым голосом, — вы похожи на врача.

Катя заморгала. В голове вдруг возникла каша из мыслей, чувств и образов. Она совершенно не знала, что сказать. Депрессия подсказывала одно, воспоминания — другое. А еще этот проклятый внутренний голос…