Северные амуры
Шрифт:
Такая дата не могла не остаться без внимания, ибо наши доблестные предки имели к происходившим два века тому назад событиям самое непосредственное отношение. И, наверное, следует отдать должное человеку, который сделал все от него зависящее, чтобы воссоздать художественными средствами ту далекую эпоху, донести до потомков «северных амуров» живое дыхание истории, дать им почувствовать гордость за наше героическое прошлое.
«Мое детство и отроческие годы прошли в деревушке Исмакаево, затерявшейся среди гор и непроходимых лесов Урала. Там, в маленькой сельской библиотеке, я впервые увидел роман Льва Толстого „Война и мир“, но прочитать его удалось мне лишь после Великой Отечественной войны…» — писал в послесловии к первой книге дилогии автор. Ознакомившись с бессмертным романом-эпопеей, молодой человек потерял покой, а когда спустя годы ему на глаза попалась небольшая заметка с информацией об участии в той войне соплеменников-башкир, загорелся идеей изучить тот период. С тех пор Яныбай Хамматов стал скрупулезно собирать материал, включая исторические документы и факты, изучать быт нашего народа, его обычаи и фольклор… А о том, как работал писатель над романом «Северные амуры», можно судить по его собственным записям, которые он успевал при этом время от времени делать.
Изучаю, просматриваю и читаю заново собранные мною материалы об Отечественной войне 1812 года. Честно говоря, я даже не представлял себе, какой огромный материал мне удалось накопить. Только вот как обобщить его, как изложить все, что у меня есть, в одной книге? И нужно ли писать об участии башкирских войск в составе русской армии в событиях 1805-07 гг.? Я хотел бы этого избежать, ведь основная моя тема — 1812 год!
Сколько ни ломал я голову над тем, как лучше расположить материал, пока что все без толку. Может быть, зря я взялся за эту тему?.. Но кто-то ведь должен был это сделать. Я просто не имею права не писать. Считаю это своим писательским долгом [56] .
Несколько дней проработал в архиве Оренбурга. Материалы о событиях 1812 года потрясающи! Впечатляют сведения о генерал-губернаторах, в особенности о Волконском и Перовском, об их взаимоотношениях с башкирами.
Обнаруженные материалы и свидетельства о патриотизме моего народа, проявленном в войне, до глубины души взволновали меня и вдохновили еще больше. Я собирался написать только одну книгу — о событиях 1812 года, но, видимо, придется все-таки писать и вторую — о том, как складывалась судьба башкир после войны.
По возвращении из Оренбурга копался в нашем Госархиве. К сожалению, нужных мне материалов там очень мало. Зато через эти немногие документы я ощутил дух того времени. Он прибавил мне вдохновения.
Собранного мною материала уже вполне достаточно, чтобы начать Слава меня не интересует. Меня волнует лишь одно: то, что прошлое моего народа пока недостаточно отражено в литературе.
Мне предстоит поездка в Якутию на съезд писателей. Надо же, именно теперь — когда я наконец-то нашел зацепку, придумал, с чего начать роман. Осенило меня вчера вечером. Я так разволновался, что не мог заснуть.
Начал писать. После долгих размышлений и поисков, кажется, удалось найти верное композиционное и сюжетное решение. И все равно пока еще пишется с трудом.
Жалею о том, что согласился ехать в Якутию. Когда работаешь над книгой, нельзя прерываться. Я знаю, как это мучительно — втягиваться в работу после длительного перерыва. А завтра мне уже нужно отправляться в Новосибирск.
Больше месяца провел в Переделкино. Очень много, упорно и плодотворно работал над «Северными амурами». Я буквально горел, испытывая вдохновение, наслаждение и радостное волнение. Наверное, поэтому, несмотря на напряженнейший труд, не чувствовал усталости и даже не заметил, как пролетел месяц с лишним.
В Москве посетил Исторический музей, но без пользы. Как оказалось, экспонаты наполеоновского периода год тому назад были отправлены в Париж, и пока не известно, когда их вернут. Несколько раз побывал в Госархиве. Там тоже ничего особенного не нашел.
Съездил на дачу. Встретился с Хакимом Гиляжевым. Он советовал мне писать. Но я все еще бьюсь над композицией. Постоянно только об этом и думаю… передохнуть, сказал, что я мог бы оставить 1812 год молодым. Конечно же, я не согласился: «Я ни одного дня не могу прожить без работы. Говоришь, молодые… Ты уверен, что кто-нибудь из них возьмется за эту тему? А ведь народ должен знать свою историю. Писатели из других республик придумывают то, чего не было. Взять, например, Алимжанова. Он пишет про участие казахов в Бородинском сражении и взятии Парижа, хотя уже доказано, что в войне 1812 года они не участвовали. Мало того, как раз в тот период 20 башкирских полков охраняли восточные границы России от набегов казахов и киргизов».
Да, наш народ должен гордиться своей историей. В войне с Наполеоном были задействованы 28 башкирских полков. Башкирские конники в числе первых врывались в Данциг, Лейпциг, Веймар, Шатобриан, вступили в Париж. И я считаю преступным, имея на руках материалы, не писать об этом. Разве Кахым-турэ или Буранбай не заслужили того, чтобы потомки знали о них?!
19-го февраля выехал в Казань и лишь сегодня вечером вернулся. Работал в Госархиве Татарстана. Ничего не нашел, кроме одного тонюсенького «дела» об организации ополчения из числа казанцев и о денежных сборах. Ополчение из 3000 человек было отправлено на войну, но до Франции не дошло. Тот факт, что казанцы практически никакого участия в Отечественной войне не принимали, меня очень удивил.
Побывал я и в научной библиотеке Казанского университета. Там меня радушно встретили, провели в отдел редких документов. Но без толку. Нужных материалов я там не обнаружил…
Однако не могу сказать, что поездка в Казань оказалась такой уж бесполезной. Благодаря ей я узнал об участии башкирских батальонов в подавлении бунта ополченцев в 1812 году.
Только вот имени командира я, к сожалению, нигде не встретил.
Кроме того, я просмотрел десятка два книг, почерпнул из них кое-какие сведения.
Живу на даче и работаю над романом «Северные амуры». Пишу каждый день, кроме воскресений. В день получается страницы по две, а то и по три. Судя по моему состоянию, три страницы для меня многовато. В такие дни я чувствую к вечеру непомерную усталость. Болит голова, барахлит сердце, мучает по ночам бессонница. Засыпая, начинаю бредить, общаюсь со своими героями.
Вчера вечером прогуливались с Гиляжевым и Филипповым. Оказывается, Саша тоже интересуется историей башкир. Много читал и знает даже историю создания «Марша Перовского».
После этих разговоров мне снились кошмары. Как будто я проснулся и вижу возле своей постели генерала Перовского.
— Ты что, мною интересуешься?
— Да, ваше превосходительство. А вы разве живы? — удивился я. — Наверное, я вижу вас во сне…
— Не во сне, а наяву! — отвечает он.
— Не может быть. Вы остались всего лишь в истории… Уходите!
Перовский исчез. После этого я как будто бы успокоился и заснул. Однако вскоре он является ко мне опять. Да еще со своими любовницами. Зовет на бал. А я не умею танцевать…
Вроде опять просыпаюсь и вновь вижу перед собой Перовского. Мы о чем-то спорим. И я в очередной раз как будто засыпаю…
Не могу понять, что же все-таки этой ночью происходило со мной. Что это было — сон или явь? Видно, сказывается интенсивная работа по 10–12 часов в сутки. Невольно приходишь к выводу, что время от времени нужно давать себе передышку.
Сегодня завершил первую книгу и с ходу начал работать над второй. Тружусь прямо-таки с остервенением, сознавая, что эта книга нужна моему народу. На протяжении более полутора веков, из поколения в поколение, из уст в уста башкиры передавали сказания, прославляющие героизм наших предков, легенды и песни о Буранбае и Кахым-турэ. Однако до сих пор полной картины того периода истории пока не было. Над ее воссозданием я как раз и тружусь. Этим горжусь и счастлив.
Вчера вернулись с женой из Дома творчества «Комарово». Там я продолжал работать над «Амурами». Днем выезжал в Ленинград. Сначала работал в историческом архиве, потом — в библиотеке Салтыкова-Щедрина. Специальный фонд Перовского и Волконских дал возможность уточнить уже имеющиеся у меня материалы и получить еще более ясное представление об изучаемом периоде.
Живу на даче и самозабвенно, с вдохновением работаю над книгой. Погружаюсь в мир своих героев и словно пьянею. Будто я не в реальном мире, а среди людей, живших в начале прошлого века… Это и мучительно и, в то же самое время, отрадно. Творчество дает мне такие силы! Недруги мешают, строят козни, а мой беспокойный труд меня спасает.
Все-таки интересно устроен этот мир. Наша Земля в масштабах Галактики — пылинка. Мы, люди, — пылинки по сравнению с Землей. Между тем человек сам по себе является планетой, Галактикой, целым миром. А мир творческого человека кажется безграничным. Нет предела его воображению, устремлениям и помыслам. И очень жаль, что жизнь человеческая так коротка…
Продолжаю общаться с моими героями из «Амуров», а меня уже будоражат мысли о Мусе Муртазине, о котором я давно мечтаю написать книгу…
Все эти дни, несмотря на холод, я жил на даче, с удвоенной энергией работая над своим романом и уже не так остро ощущая неприятности, исходящие от внешнего мира.
Закончил первую часть второй книги. Эпизод о смотре войск, устроенном Александром I, и о пребывании Кахым-турэ в Париже описывал с большим волнением.
Сегодня завершил вторую книгу «Северных амуров». До чего же не хочется расставаться со своими героями! Такое ощущение, точно я погрузился в какую-то бездонную пустоту. Даже не знаю, радоваться мне или плакать. Что же я буду делать теперь без моих героев, к которым так привязался? Все это время я находился среди них, жил их заботами, переживал за них, огорчался и радовался вместе с ними. И вот наступил момент прощания…
Как бы то ни было, я смело могу сказать, что трудился честно и с полной отдачей. И не ради славы, а во имя того, чтобы вернуть моему многострадальному народу его героев Кахым-турэ и Буранбая, внушить гордость за героическое прошлое. Ради этого стоило родиться на свет и жить…
56
Таким было жизненное кредо Яныбая Хамматова: «Если не я, то кто?..» Берясь за очередную тему, он неизменно повторял эти слова.
Поставленная в конце рукописи точка не означает, что книга окончена. Автор еще не раз возвращается к ней, перечитывая, внося дополнения, правки и изменения. Необходимость в них возникла и в связи с посещением Германии и Франции.
Во Францию писателю удалось попасть с большим трудом лишь со второй попытки, так как первая путевка, специально выделенная Союзом писателей СССР, до него не дошла…
«Вернулся из Франции. Словами не описать впечатления и испытанные мною чувства. Эта была незабываемая поездка! Она оставила в моей душе неизгладимый след.
Пишу эти строчки, а перед глазами Париж… Все дни, где бы я ни находился, со мной были Кахым-турэ, Буранбай и башкирские казаки. Я видел их в Булонском лесу и на Елисейских полях, где они стояли лагерем… Я слышал их голоса, смех, песни, звуки курая… Представлял себе, как башкирские джигиты поят и купают в Сене своих боевых коней…»
Да, легко себе представить, что мог чувствовать башкирский писатель, ступая по Иенскому мосту через Сену, по которому те прошли, и бродя по набережной и улицам, где стояли лагерем. Какие эмоции испытывал, осматривая место, где российский император устроил смотр стопятидесятитысячной союзной армии.
Русская армия, в состав которой входили и башкирские казаки, вступила в столицу Франции в марте 1814 года, и писателю было радостно сознавать, что поездка его пришлась именно на этот месяц. Яныбай Хамматов рассказывал, что, въезжая в Париж, с трепетом думал о предке своем Хашиме, оказавшемся там более полутора веков тому назад в числе тех самых воинов. И как все участники той кампании был удостоен памятной медали «За взятие Парижа».
Родившемуся в конце 18 века юному участнику войны 1812 года Хашиму, сыну Утямеша, и в голову не могло прийти, что его правнук тоже доберется однажды до Парижа, где на одном из мероприятий исполнит старинную башкирскую народную песню, вызвав шумный восторг у французской публики, напишет о тех давних событиях большую книгу и издаст ее в самой Москве…
Вот как описывает свое выступление перед французами сам Яныбай Хамматов: «…Как бы ни был прекрасен Париж и как бы тепло тебя ни принимали, именно на чужбине чувствуешь, сколь велико притяжение Родины.
Во время одной из встреч с французскими друзьями я, охваченный тоской по Башкортостану, заявил: „Я — наследник северных амуров. Когда-то, много лет тому назад, наши предки играли здесь, в Париже, на курае и пели старинные башкирские песни. Играть на курае я, к сожалению, так и не научился. Но спеть могу…“» — И, сказав это, писатель запел песню «Посланник Гайса»:
Будто заблудившийся олененок, Томлюсь на чужбине я один-одинешенек…Когда он пел, вкладывая в слова всю свою тоску по родному краю, в переполненном зале царила тишина. А когда закончил, публика разразилась бурными рукоплесканиями и криками восторга: «Молодец, северный амур!..»
После поездки во Францию Союз писателей СССР предоставил Яныбаю Хамматову творческую командировку в ГДР.
Поработав в архиве Берлина, он отправился в Лейпциг, где побывал у памятника Битве народов и внимательно осмотрел место сражения союзных войск с французами. Далее путь его лежал в Веймар.
Приехав с переводчиком Рейманом в этот город, писатель устроился в отель «Elefant» и первым делом отправился в двухэтажный дом-музей Гете. Сославшись на воспоминания Эккермана, биографа великого немецкого поэта, он попросил сотрудников показать ему упоминавшийся в книге лук, подаренный Гете башкирами в 1814 году. Те ничего об этом не слышали, но, уступив настойчивости гостя, посоветовались и решили пригласить бывшего служителя музея, проработавшего в нем долгие годы.
Тот проживал на соседней улице и сразу откликнулся на приглашение. Из разговора с этим пожилым человеком выяснилось, что лук, подаренный Гете возвращавшимися из Франции башкирскими воинами, в числе обветшавших от времени экспонатов был изъят из экспозиции лет пятьдесят или семьдесят тому назад, но вполне возможно, что он все еще находится в запасниках.
«После этого меня повели в старое полуподвальное помещение, где находились разные вещи, подаренные немецкому поэту на память, — вспоминает Яныбай Хамматов. — Когда из всего этого хлама, пролежавшего здесь много лет, извлекли остатки сгнившего легендарного башкирского лука, меня бросило сначала в жар, потом — в холод. О время, безжалостное, жестокое!.. Во что превратило оно эту бесценную реликвию…
Да что там лук, когда даже двор и дом великого поэта претерпели за сто семьдесят, без малого, лет существенные изменения. От прежнего сада не осталось и четверти. Обветшавшие и пришедшие в негодность экспонаты летнего домика-дачи тоже приходится постепенно реставрировать или заменять новыми. Протекающая неподалеку река Ильм обмелела, окрестные леса поредели…»
В ходе ознакомления с приготовленными для него материалами городского архива писатель наткнулся на уже знакомую ему информацию о том, что в местечке под названием Шварца, находящемся примерно в ста километрах южнее Веймара, хранится башкирская стрела. Он как раз собирался туда съездить.
Небольшая деревушка с рядами двухэтажных коттеджей расположена в живописной долине. В самом центре, на правом берегу речки Шварца, высится церковь.
Не обнаружив на ее куполе стрелы, писатель был разочарован.
— Похоже, мы зря сюда приехали, — сказал он переводчику.
— Да, вы правы, — согласился тот.
В это время из противоположного двухэтажного дома вышел человек лет пятидесяти и, приветливо улыбнувшись, спросил:
— Sind Sie Schriftsteller aus Baschkirien?
Когда Хамматову перевели его вопрос («Вы — писатель из Башкирии?»), он удивился:
— А как вы узнали?
— Мне позвонил бургомистр. Ему сообщили, что вы должны приехать.
— А вы кто будете?
— Я? — Переспросил собеседник и, не переставая улыбаться, кивнул в сторону церкви: — Здешний священник, Герхард Деккельман. Жду вас со вчерашнего дня. Добро пожаловать!