Чтение онлайн

Ветер остервенело гнал клочья облаков по темному небу. Облака, подобно рыбкам-пираньям, обгладывали луну и, продолжая неукротимый бег, оставляли ее для других таких же шустрых рыбешек.

Евсей Наумович стоял у ночного окна. В зеркальном отражении стекла он видел четкий контур Лизы. Молодая женщина сидела в глубине гостиной, взобравшись с ногами в кресло.

Ее приход явился сюрпризом для Евсея Наумовича. Они уговаривались по телефону о встрече, но согласие Лизы звучало как-то неопределенно. И Евсей Наумович решил, что его персона для тридцатидвухлетней женщины больше не представляет особого интереса – ни коммерческого, ни тем более как объект вожделения. Они были из разных миров, что могли пересечься лишь при соблюдении хотя бы одного из вышеназванных разумных условий. Но ни одно из них, увы, Евсей Наумович не мог соблюсти по вполне понятным причинам. А того любопытства, что проявляла Лиза к неведомой ей судьбе Евсея Наумовича, вряд ли было достаточно, чтобы удержать такую женщину, как Лиза, с ее опытом и понятием о жизненных ценностях.

И все же она пришла. Позвонила в дверь и в ответ на тревожный вопрос Евсея Наумовича: «Кто там?», – ответила громко, тоном доставщика телеграмм: «Сейка! Отвори дверь! Твоя возлюбленная пришла». Евсей Наумович, путаясь в замках, торопливо открыл дверь. Не потому, что страсть лихорадила его движения, а потому, что старался упредить повторное веселое и громкое объявление Лизы. Он помнил эпизод, когда Лиза, с дерзким легкомыслием своей профессии, поставила Евсея Наумовича в неловкое положение перед соседом, хозяином пса, из-за которого на Евсея Наумовича свалилось столько неприятностей. Недаром ему казалось, что теперь, при встрече, Аркаша-муравьед хитровато поглядывает на Евсея Наумовича, а в глазах пса вспыхивают кровавые фонарики презрения. Да и соседский сын Дима, студент-полиглот, забегая менять книги, стал как-то покрикивать на Евсея Наумовича.

Она возникла на пороге, и свежий запах снега, ворвавшись в теплую прихожую, на мгновение вскружил голову Евсея Наумовича. Синие глаза Лизы из-под козырька меховой шапочки лучились лукавым задором.

– Как ты справилась с кодовым замком подъезда? – Евсей Наумович перенял из рук Лизы тяжелый баул.

– А этот выходил с собакой, – Лиза, подпрыгивая, помогала себе выскользнуть из шубки. – Он и отрыл дверь.

– Как?! Опять он? – буркнул Евсей Наумович. – У многих соседей есть собаки.

– Здрасьте! Он еще меня спросил ехидно: «К Евсею идете?» – беззаботно продолжала Лиза. – Пришлось поставить его на место.

– Как это? – уныло вопросил Евсей Наумович.

– Сказала, чтобы не очень-то он. Для кого – Евсей, а для кого – Евсей Наумович! Он и прикусил губу.

Лиза прошла в гостиную, взобралась с ногами в кресло, вытянула руки вдоль подлокотников. Евсей Наумович приблизился к окну.

Так он и простоял несколько минут.

Вечерняя темень падала от оконного стекла на его расстроенное лицо. Взгляд понуро следил за рваными белесыми облачками, что жадно облизывали испуганную Луну.

– Ты расстроился? – спросила Лиза.

– Да, немного, – ответил Евсей Наумович. – Даже не знаю и почему.

– Мне не надо было разговаривать с хозяином той собаки? – спросил Лиза.

Евсей Наумович пожал плечами и промолчал.

– Напрасно ты так, Сейка. К тебе, к мужчине в возрасте приходит молодая женщина. И не в первый раз. Стало быть, ты пользуешься успехом у молодой и красивой. Он тебе завидует, Сейка. А ты сейчас стоишь, как мальчик, которого застукали со спущенными штанами у окон девчоночьей спальни.

– Как, как? – улыбнулся Евсей Наумович.

И верно – чего это он так расстроился? Подчинить общественному мнению свое поведение – есть ли что-нибудь более унизительное! Он, который к месту и не к месту позиционировал в прошлом свою независимость. Неужели годы так его укротили? А должно быть наоборот. Правда, бывает, что с годами гордость перевоплощается в упрямство. Но ему всегда хватало ума избежать подобного. Нет, на этот раз все иначе – просто ему неловко перед посторонними за свою гостью, неловко и стыдно. И дело вовсе не в разнице в возрасте. Вероятно, как бы ни выглядела эта молодая женщина внешне, как бы ни вела себя – а все равно проявляется ее профессия, вызывающая у мужчин чувство спесивого превосходства, любопытства и желания – у всех мужчин, без исключения. Но почему-то, если мужчина в годах, подобное желание выглядит смешным даже в глазах самых отпетых циников. Евсей Наумович боялся выглядеть смешным.

– Знаешь, Сейка, – проговорила Лиза. – у тебя сейчас спина, как у моего деда.

– То есть? – Евсей Наумович обернулся.

– Какая-то испуганная. В прошлый раз у тебя была другая спина. Что-то случилось? Или на тебя подействовала моя встреча с тем соседом? – Лиза откинулась на спинку кресла. – Если я тебя напрягаю, Сейка, я могу уйти. Хотя, честно говоря, уходить не хочется. Я и еды прихватила из Елисеевского.

Простодушная интонация Лизы пристыдила Евсея Наумовича.

– Уходить не хочется? – переспросил он, мягко улыбаясь.

– Да и некуда, – ответила Лиза. – Вообще-то есть куда. Но не хочется.

Евсей Наумович приблизился к креслу и опустился на корточки. Он видел над собой нежно округленный подбородок Лизы с мягкой ямочкой, подпирающий пухлые губы, видел кончик носа и локон светлых волос.

Все было предопределено. А разговор, состоящий из незначительных фраз, вопросов-ответов, восклицаний, шутливых колкостей и моментальных прощений, разговор этот являлся подступом к упоению близостью, потому как все было предопределено. Только не надо торопить события. Тогда само ожидание превращается в чувственное наслаждение.

Казалось, профессия Лизы должна отвратить рассудочного, не склонного к экзальтации Евсея Наумовича. А мысль, что до него этой дорогой, наверняка, проходило множество мужчин, не только не усмиряла его пыл, а наоборот, возбуждала и обостряла желание. Возможно оттого, что в глубине своей натуры Евсей Наумович был не столько порочен, а, скорее, безволен перед искушением.

Поэтому он и в голову не брал все, чем жила Лиза до встречи с ним. А если и брал, то не в укор себе, а наоборот, с еще большим азартом, как бы доказывая, что рано его списывать со счетов, что он еще не все потерял в этой жизни, несмотря на годы, неурядицы и одиночество.

Лиза подобрала вялую руку Евсея Наумовича, перенесла на свое колено, расправила пальцы и накрыла теплой ладонью. Евсей Наумович благодарно кивнул, не сводя глаз с ее лица.

– Сейка, в прошлый раз ты читал мне какие-то красивые стихи, – проговорила Лиза. – Я все хотела спросить, что такое этот Серебряный век, а так и не спросила.

– Серебряный век? Жил такой древнеримский поэт Овидий. Он делил жизнь человечества на четыре стадии – Золотой век, Серебряный, Медный и Железный. В русской культуре Золотой век – это эпоха Пушкина и его современников. У них свои признаки, особенно в вопросах этики художника. Где творчество и личная жизнь как бы не пересекаются, живут отдельно. У Пушкина есть такие строчки: «Пока не требует поэта/ К священной жертве Апполон,/ В заботах суетного света/ Он малодушно погружен…» В то время как представители Серебряного века свою личную жизнь делали предметом искусства наряду с творчеством. Отсюда разные течения – декаданс, символизм, акмеизм, футуризм. Рядились в разные смешные одежды, эпатировали, манерно читали стихи.

– Короче – выпендривались, – заключила Лиза.

– Отчасти так, – серьезно согласился Евсей Наумович. – Однако поэтика их была тонка, чувственна и красива. Заставляла думать, а главное, сопереживать.

– А сейчас какой век? – перебила Лиза.

– Сейчас? Деревянный. Конечно, и сейчас много замечательной литературы. Но век – Деревянный. – Евсей Наумович поднялся. – Не могу объяснить, сам не очень понимаю.

– Сейчас век – Говенный, – определила Лиза.

– Вот еще! – шутливо воскликнул Евсей Наумович.