Чтение онлайн

Внутренняя свобода рыжей Багиры этим утром входила в крутые противоречия с некоторыми внешними факторами. Как, например, с первым выходом на работу. Лена приняла душ, высушила и уложила волосы, еще раз с радостью отразилась в зеркалах и быстро оделась. В одежде она выглядела не менее соблазнительно, но более загадочно. Строгий серый деловой костюм и белая псевдомужская сорочка не только не скрывали, а казалось, еще больше подчеркивали совершенство ее форм. Бросив на себя последний оценивающий взгляд и сделав губами движение, которое должно было окончательно примирить их с помадой, Леночка быстро выбежала во двор. Сев в красивую маленькую машину класса «земля-земля-небо», она поехала на свою первую в жизни работу, к исполнению самой заветной в мире мечты.

«…А черт, что за запах в квартире, опять, наверное, в кухне что-то горит. Господи, за окнами двадцать первый век, а я живу в таком усеченном и ограниченном пространстве. Кухня, ванная и туалет в коммуналке общие. Нигде в мире люди не поймут, как может быть общим отхожее место?! Как можно с утра во исполнение личных надобностей выстоять очередь?! Как можно идти в туалет со своим стульчаком? Ведь если повесить его на гвоздь в самом туалете, как это делают некоторые смелые, но недальновидные соседи, – им обязательно воспользуются».

С этими веселыми и приятными мыслями старший оперуполномоченный капитан милиции Кротов Николай Иванович просыпался практически каждый день. Разница состояла только в музыке, которую с шести утра врубали одни, и запахе жарки от других. Свою трехкомнатную квартиру Кротов при разводе оставил жене и двум сыновьям, а в коммуналке, оставшейся после смерти бабушки, уже несколько лет жил один. А если бы родная бабка не пожалела внука и не умерла, жить бы грозе насильников и бандитов в общаге. Тогда и спальня была бы общей. Кротова мало интересовал быт. Все свое время он проводил на работе, а дома только ночевал. Скоро пенсия, и тогда можно будет подумать и о быте, и «о свечном заводике в Самаре». А пока пахать до полного и окончательного искоренения преступности во вверенном ему районе. И тут уже, господа хорошие и плохие, не до санти-МЕНТОВ: свой, чужой – на дороге не стой. Как в той детской считалочке, а? Кто не заховался, я не виноват. Начинаю искать…

Все счастливые мафиозные семьи на свободе счастливы одинаково, а каждая находящаяся в тюрьме несчастлива по-своему. Все смешалось в общей камере номер тридцать один в первом корпусе городского централа. Или СИЗО номер один, находящемся по адресу Прохладная Гора, 99.

Так или примерно так написал бы сегодня царь литературных зверей конца позапрошлого и начала прошлого веков о происходящих в нашем городе событиях. А волнение в камере началось из-за того, что некоторых сидельцев начал вызывать к себе для профбеседы кум – начальник оперчасти СИЗО, майор Орехов. Он косил под тонкого интеллигента и редко бил зэков днем. Даже если он и позволял себе эти плебейские развлечения, то исключительно во время своих ночных дежурств и только для разрядки. Орехов получил университетское образование, много читал и стал жандармским ротмистром по чистому, как ему казалось, недоразумению. Он хлестал водку с другими операми, но в отличие от них не напивался до потери человеческого облика, а лишь бледнел и молчал. Он перетрахал всех красивых контролерш и телефонисток и сейчас волочился за новенькой прапорщицей, еще не успевшей прогнить и скурвиться.

Находясь в небольшой камере, так называемой «сексотной», где стояли только стол и два табурета, он шлифовал в уме комбинацию, в результате которой только что «заплывший карась» должен был выпрыгнуть из трехкомнатной квартиры. Эту комбинацию придумал не он, а райотдел. Ему осталось только дожать. В доле были несколько человек: участковый, нарывший эту хату, паспортистка из ЖЭКа, которую драл участковый, опера, подбросившие бичу наркоту, и, естественно, он. У шустрого участкового с паспортисткой в доле были риэлторша и начальник райотдела. У оперов – прокурорские, а у него – начальник СИЗО. Вся эта веселая и вечно голодная семья в ожидании сидела за большим, так сказать, столом и била ложками по тарелкам, требуя «оросить их хищные клювы».

Схема отъема была проста и элегантна. Паспортистка сообщала участковому о том, что по такому-то адресу проживает одинокий человек. Участковый приходил на профбеседу, знакомился с условиями жизни, спрашивал, все ли в порядке, не нужна ли какая-нибудь помощь. Если человек был пьющим, а одинокие люди, как правило, именно такие, то он собирал у охочих до жалоб соседей заявления, что в квартире «притон», и заводил ОРД.

Дальше бравые опера с дрессированными понятыми делали обыск и «находили» наркоту и патроны. При аресте «бич», естественно, «оказывал сопротивление» и т. д.

В начале задержания его оформляли на сутки и прессовали в ИВС, объясняя перспективу, и, если жертва была тупая и несговорчивая, отправляли в СИЗО. Здесь, наконец, приходил адвокат, который тоже был в доле (но в общей) и предлагал свободу в обмен на квартиру. Согласитесь, это была красивая и, что самое главное, гуманная комбинация. Однако же попадались гуманоиды, которые не верили своему счастью. Странные люди. Опера ведь могли вывезти дурака за город, например в Знаменку, и держать его в подвале на цепи вместе с московской сторожевой по кличке Маклер до тех пор, пока не надоест доедать после собаки. Потом человек подписывал все доверенности – и… «бурные воды навсегда скрывали его в своей черной бездне».

Орехова передернуло от нарисованной картины. Однако же это лирика, а проза состояла в том, что бич (бывший интеллигентный человек), вот уже две недели находясь под прессом, только сегодня сообщил о своем желании поговорить «по душам». Дверь открылась, и на пороге появился бывший преподаватель музыкального училища, спившийся после смерти жены. Только по одному взгляду, мельком брошенному на зэка, Орехов понял, что тридцать первую камеру не зря называли филиалом горБТИ. Орехов широко улыбнулся, предложил зэку сесть и быстро достал бумаги. «Лед тронулся, господа присяжные заседатели». Вовремя и в правильном направлении.

Авторитет по кличке Бес, в миру Беспалый Юрий Сергеевич, «заехал» в тридцать первую хату именно в тот день, когда большая, устойчивая и хорошо организованная бандитская группа работников силовых структур заканчивала вытряхивать из трехкомнатной квартиры одного лоха. Лохом оказался спившийся скрипач с консерваторским образованием. Бездетный, вдовец, не сумевший пережить скоропостижный уход жены. Именно на таких «ушастых оползней» и охотились добровольные помощники участковых – бдительные консьержки и старухи-общественницы. Денег за это они не получали, но зато сколько удовольствия! Только охотник, идущий по лесам и болотам за подранком, может понять совкового добровольного помощника (или помощницу).

Из пятидесяти пяти прожитых Бесом лет он отсидел тридцать. К тому же местные «портные» подшивали ему еще червонец, итого в сухом остатке виделось Бесу при таком раскладе встретить счастливую старость не в хорошем доме с красавицей женой, а на киче у «хозяина». Впрочем, такая перспектива его не пугала. В конце концов, если подфартит и к одиннадцати выпадет десять, а не туз, то можно будет еще покуролесить и на воле! Впрочем, зэк предполагает, а прокурор располагает.

Только лишь переступив порог огромной камеры, Бес поздоровался с терпигорцами, уверенно прошел в угол к окну и, спросив, есть ли в хате люди, представился сам. Услышав его погонялово, в углу зашевелились и подвинулись. Бросив скатку и сидор куда положено, Бес присел, закурил и стал интересоваться, кто в хате смотрящий и чем хата живет. В общем, всего через час из прогонной ксивы блаткомитет тридцать первой хаты узнал все про Беса и единодушно поставил его смотреть за хатой!

И начались для терпигорцев правильные, с точки зрения понятий, и тяжелые для администрации дни.

Если милицию при советской власти любовно называли госстрах, то КГБ – госужас. Проезжая мимо огромного здания, в котором размещалось облуправление этой беззаветно и безответно любимой народом организации, Антон вдруг подумал: «Какой огромный штат и немыслимо раздутый секретный бюджет, сколько спецбольниц и поликлиник, школ, санаториев, домов отдыха и других спецобъектов – и все это предназначено для многочисленной армии раскормленных бездельников, ездящих на спецмашинах, начиненных спецаппаратурой, а на выходе – ноль». Огромный бублик, дырка которого и есть его главное достоинство. За семнадцать лет независимости пойман и официально осужден только один шпион. Несчастный полковник Тарас Бублик, бравший деньги у какого-то иностранца за какие-то сомнительные сведения. Да и погорела эта сладкая парочка не благодаря бдительности и высокому профессионализму спецслужб, а из-за коррупционного скандала самого несчастного фирмача. Менты никогда не любили своих старших братьев чекистов. И Антон, как профессионал, с первым глотком конфискованной операми водки впитал это великое чувство. Но, поскольку в последнее время на их территории участились случаи серийных убийств, поневоле приходилось со старшими братьями сотрудничать. Хотя какие они теперь старшие? Так, скорее двоюродные. Все сотрудничество сводилось к тому, что опера, работавшие на земле, рыли эту землю носом и прочими чувствительными, приспособленными для рытья органами, а потом собранную информацию докладывали руководству, которое тут же сливало ее чекистам. Толку от этого «неравного брака» было с гулькин нос, так как своими наработками чекисты не делились ни с кем. Поэтому умные опера (дурак опер – это извращение, как женщина-космонавт или женщина-депутат) тоже старались неотработанной информацией не делиться. Антон, взявший, как ему казалось, все лучшее от Жеглова и Шарапова, держал своих семенов тузиков, николаев векшиных и других добровольно-принудительных помощников в такой тайне и на такой прикормке, что опера, сидящие с ним в кабинете, только дивились его осведомленности, считая, что на Князя работает (в смысле стучит) весь район. Он умело пользовался несколькими правилами Глеба Жеглова, то есть, улыбаясь, располагал человека к себе и в разговоре легко переходил на близкую для собеседника тему, что вызывало у последнего эмоции – не важно, положительные или отрицательные, – которые помогали добиться поставленных целей. При этом в действиях его не было беспредела, а в методах фанатизма. Жеглов, будучи его любимым персонажем, не был для него идолом. Сакраментальное «Вор должен сидеть в тюрьме» Антона не возбуждало. Другое дело – зло должно быть наказано. Вот за этот постулат он готов был и лечь поздно, и встать рано.