Сфинксы северных ворот
Шрифт:
— А Наталья об этой продаже знает? — сощурилась художница. — Она призналась мне, что сама мечтала приобрести сфинксов…
— Ей ни к чему знать, продаю я свою собственность или нет! — в сердцах ответил Делавинь. Белый «ситроен» Симоны был совсем рядом. — К тому же она не могла предложить мне настоящей цены. Так вот, увидев вас здесь, я подумал — будет куда убедительнее, если вы выступите посредником вместо меня. Как бы от лица своей подруги! Таким образом, мое имя вовсе не будет упоминаться в этой сделке! Я, со своей стороны, обещаю комиссионные…
— Не стоит! — быстро проговорила художница, мигом оценив ситуацию. — Мы поступим иначе… Я помогу вам и комиссионные получу, но не от вас! Не стану же я пользоваться вашим стесненным положением и обирать детей…
— Я не могу допустить, чтобы вы трудились даром! — с апломбом начал Делавинь, но Александра остановила его, шикнув и положив ему руку на локоть:
— Если будете спорить, я уйду прямо сейчас! Пешком, через поля! Теперь я знаю короткую дорогу в деревню, которую даже не все местные знают!
На его темном лице показалась неопределенная улыбка. Они замолчали вовремя — спустя несколько секунд белый «ситроен» остановился посреди двора, в нескольких шагах от них. Встревоженная Симона, опустив стекло, высунула голову. Дорогой шелковый платок сбился ей на затылок, она раскраснелась и дышала тяжело, возбужденно.
— Натали передумала? Она продает? Александра, почему вы здесь?!
— Наталья согласна. — Художница приветственно махнула рукой. — Я же говорила вам, что все закончится к общему удовольствию!
Симона выбралась наружу, с силой хлопнув дверцей машины. Ее глаза горели.
— Пьер через пару часов подъедет! Я созвонилась с ним и вернула с полдороги. Он едва не уехал в Нормандию, к матери… Но если вы торопитесь, мы можем все решить и без него… Он мне дал полную свободу…
— Мы можем подождать, — сказала после краткой паузы Александра, обменявшись с Делавинем вопросительными взглядами. Мужчина едва заметно кивнул ей, пока Симона, отвернувшись, махала Жанне, вышедшей на террасу коттеджа.
— Что ж, подождем! — громко повторил за ней Делавинь, и важность его тона, многозначительность, приданная простой фразе, сделала бы честь любому из родовитых призраков парка.
Пока все трое шли к коттеджу, Жанна, ожидавшая на террасе, скрестив руки на груди, была неподвижна, как изваяние. Александра прошла в шаге от нее, и служанка даже не шевельнулась. Она словно грезила наяву, глядя поверх ограды парка, туда, где в золотистой дымке над влажными зеленеющими полями, простиравшимися до самого горизонта, пел невидимый глазу жаворонок.
Эпилог
— Довелось мне как-то беседовать с одним коллекционером, который в юности занимался фехтованием и даже был чемпионом СССР среди юниоров в каком-то давнем, антикварном году…
Оторвав еще один кусок багета, Александра бросила его в воду, перегнувшись через парапет набережной. Стайка красно-бурых уток, жавшихся у опоры моста, заметила наконец ее действия и неторопливо подплыла к высокой стене набережной, поросшей выше линии воды узкой лентой мха. Оказавшись в тени башен Консьержи, утки сделались почти черными. Художница отвернулась от Сены и сощурилась, глядя на солнце, поднимавшееся над Парижем.
— При чем здесь фехтовальщик? — спросила Наталья, глядя на то, как утки разрывают клювами размокший в сизой воде хлеб. — Я не успеваю следить за твоей мыслью…
— Я сама едва за ней поспеваю, — улыбнулась Александра. — Этот человек собирал подстаканники, и только подстаканники… Но речь не о них. Он рассказал мне, среди всего прочего, что существует совершенно особый вид фехтования, так называемый мензурный, или прусский стиль. Рука фехтовальщика в локтевом суставе неподвижна, как окаменевшая, двигается одна только кисть. Чтобы достичь этого эффекта, ученикам зашивали руку в специальную толстую шину. Противник поражался при этом не уколом рапирой, а порезом. Поэтому у германских студентов, которые были отчаянными дуэлянтами, на лицах места целого не имелось, они были испещрены шрамами, а вот корпус и внутренние органы оставались в полном порядке. Изуродовать друг друга для этих господ было делом чести и принципа. Именно с этой целью они и дрались.
— Мне трудно в это поверить, но я сейчас начну хохотать… — На лице собеседницы и в самом деле появилась бледная тень улыбки. — При чем тут германские студенты-дуэлянты?!
— Да при том, что вся эта распря со сфинксами оставила у меня впечатление такого же не смертельного, но принципиального поединка. — Запрокинув голову, Александра любовалась конусообразными черными куполами башен Консьержи. — Много болезненных царапин, много взаимных нападок… И ни одного погибшего! Все разошлись после поединка, довольные друг другом, и отправились по своим углам растравлять раны, чтобы после хвастаться шрамами. Скажем, ведь ты довольна?
— Я? Довольна? — эхом откликнулась подруга. — С чего бы это?
— Ну, знаешь ли… — Возмутившись, художница резко повернулась к собеседнице. — Ты ведь получила, что хотела! Я продала Лессе твою коллекцию и за очень недурные деньги!
— Это верно… — вяло согласилась та. — Деньги мне не помешают. Но я лишилась сфинксов…
— Если помнишь, они никогда и не были твоими! Вся деревня думала, что ты их купила, вот и ты привыкла себя обманывать!
Наталья пожала плечами и промолчала. Александра уже пожалела о том, что тронула рану, нанесенную подруге этой внезапно завершившейся сделкой. Все подробности Наталья узнала только что и не успела оправиться от неожиданности. Известие о том, какую сумму она получит за проданную Лессе коллекцию, сперва изумило и обрадовало ее. Но затем, когда стали известны другие детали, женщина словно погасла. У Александры даже сложилось впечатление, что подруга расстроилась.
…Переговоры, которые художница успешно провела вчера днем, как только приехал Пьер, прошли гладко и завершились к всеобщему удовольствию. Уже на следующее утро сфинксов должны были подготовить к отправке в замок. Бесконечно воодушевленная Симона чуть не насильно оставила Александру ночевать в коттедже, уверяя, что должна угостить ее праздничным ужином. Художница не стала отказываться слишком упорно, зная, что для французов парадный прием пищи — дело священное.
Пьер был весел, рассказывал смешные случаи той поры, когда служил в армии, Делавинь, также приглашенный, оказался приятным ненавязчивым собеседником и любезно ухаживал за дамами, подливая вино и отвешивая ни к чему не обязывающие комплименты. Его сверлящий взгляд смягчился, словно его перестала мучить тайная забота, вызывающая усталость и озлобление. Александра часто переглядывалась с ним за столом и каждый раз старалась придать своему лицу самое невинное выражение. Впрочем, она напрасно опасалась себя выдать: супруги Лессе были слишком счастливы в этот вечер, чтобы за кем-то следить.
Александра вела переговоры от лица Натальи, от ее же имени и ставила условия. Стоимость сфинксов она назвала со слов Делавиня, с которым успела предварительно посовещаться, пока Симона хлопотала на кухне вместе с Жанной. Цена этих ничем не примечательных статуй была не просто чрезмерной, она показалась Александре возмутительно высокой, даже учитывая все обстоятельства дела. «Но, — сказала она себе, назвав эту цифру Пьеру Лессе и следя за тем, как меняется его лицо, — каждая вещь стоит тех денег, которые за нее платят. Это цена безумия…» Цену коллекции Натальи она назвала на свой страх и риск, также повысив ее весьма ощутимо. Однако на фоне покупки вожделенных сфинксов Лессе не стали торговаться. Делавинь, присутствовавший при переговорах в качестве добровольного арбитра, местного старожила и бывшего хозяина сфинксов, одобрительно кивал, когда говорила Александра, и хмурился, когда задумывался Пьер Лессе. Так что его безмолвное участие также сыграло свою роль. Сделка была заключена, все ее грабительские детали забылись за ужином, где щедро лилось вино из хозяйского погребка.