Чтение онлайн

Я не понимала, почему она дразнит его. Но он не обращал на это внимания.

— Манон не хочет рассказывать мне, почему вы приехали в Марракеш, — сказал Ажулай. — Откуда вы знаете Манон, мадемуазель?

Я облизнула губы, взглянув на нее, и поставила свой пустой стакан на стол.

— Я приехала, чтобы найти брата Манон, — сказала я.

Лицо Ажулая застыло.

— Манон? — То, как он произнес ее имя, вызвало у меня плохое предчувствие. Он снова посмотрел на меня. — Вы... вы ищете Этьена?

Я поднялась так быстро, что краем юбки зацепила стакан и он, упав, ударился о керамическую плитку и разбился вдребезги.

— Вы знаете его? — спросила я, обходя вокруг стола. Он встал; мне пришлось поднять глаза, чтобы посмотреть ему в лицо. — Вы знаете Этьена? Он здесь? Где он? Прошу вас, скажите, где Этьен?

— Мадемуазель О'Шиа, — начал он. — Вы...

Теперь Манон тоже встала.

— Оставь нас, Ажулай, — сказала она громко и твердо; внезапно она перестала быть слабой беспомощной женщиной, какой казалась во время обеда. — Я хочу, чтобы ты ушел. Я сейчас поговорю с ней об этом.

«Об этом», — сказала она. Не «о нем».

— Мадемуазель О'Шиа, — снова произнес Ажулай. — Этьен...

И снова Манон остановила его.

— Ажулай! Это мой дом. Ты сделаешь как я скажу! — грубо оборвала она его.

Итак, она говорила с ним точно так же, как и со мной.

Ажулай открыл было рот, будто хотел возразить, но промолчал. Он схватил с края кушетки длинное полотно цвета индиго — свою чалму — и быстро зашагал через двор; его синее одеяние мелькнуло в воротах — и он исчез. Дверь с громким стуком закрылась за ним.

— Фалида, убери посуду и вымой ее. Баду, помоги ей, — приказала Манон.

Я осталась на месте. Когда дети унесли посуду и стаканы, Манон похлопала ладонью по кушетке.

— Идите сюда. Садитесь рядом со мной, — сказала она неожиданно дружелюбным тоном, и это встревожило меня больше, чем ее грубость.

Я не сдвинулась с места.

— Идите сюда, — снова сказала она, улыбаясь. — Присядьте возле меня, чтобы я могла рассказать вам, где найти Этьена.

Сглотнув, я сделала как она просила, и как только я оказалась рядом с ней, она взяла мою руку.

— Такая маленькая! — сказала она, поглаживая тыльную сторону кисти. — Эти руки говорят мне, что ты работала, но не очень тяжело, так, Сидония?

Я отметила, что она назвала меня по имени. Это прозвучало как-то по-дружески, как будто она была вправе так обращаться ко мне. А затем она схватила мою руку двумя своими руками и больно сжала мои пальцы. Я пыталась вырваться, но она не отпускала меня. Я была поражена ее силой и решила, что с ней надо быть осторожной.

— Я всегда работала, — отозвалась я, вспоминая о стирке, уборке в доме, приготовлении еды и работе в саду.

— Ты не работала так, как я. Работала не для того, чтобы выжить, — сказала она, и при других обстоятельствах я бы использовала слово «жеманство», чтобы описать, как она это сказала.

Я вспомнила, что Этьен рассказывал мне о своем детстве.

— Но... когда вы и братья были маленькими... Этьен всегда говорил, что вы вели жизнь привилегированного класса.

Она не ответила, и тогда я сказала:

— И у вас такой дом... Так жить... Конечно же, ваша жизнь не была такой уж трудной.

Она пощелкала языком, заставляя меня замолчать.

— У меня не всегда был такой роскошный дом, — сказала она.

Я была сбита с толку. Она провела своими пальцами по шишке на моем среднем пальце и затверделости на ладони, образовавшихся от многолетнего трения кисточки; правда, теперь затверделость смягчилась. Она продолжала поглаживать их.

— От чего это? — спросила она.

— От кисточки, — сказала я.

Она покачала головой, все еще улыбаясь своей ужасной улыбкой.

— Это становится все более интересным.

— Что? Что вы имеете в виду?

После продолжительного молчания она сказала:

— Ты же видела мои картины.

Прошло какое-то время, прежде чем я смогла осознать произнесенное ею.

— В доме? Те... это вы их написали? — Мой голос повысился на полтона.

— Ты мне не веришь? — лениво спросила она все с той же улыбкой.

— Нет. Я не о том; да, конечно, я вам верю. Просто... — У меня пропал голос.

Еще одна тайна. Этьен вырос с сестрой, которая рисовала, но никогда не упоминал об этом, когда смотрел на мои картины и говорил, что так мало знает об искусстве.

— Как вы научились рисовать? Это было во Франции? Вы у кого-то учились?

— Во Франции, Сидония? — Манон издала звук, лишь отдаленно напоминающий смех. — Во Франции? — повторила она: похоже, этот вопрос развеселил ее. — Ты думаешь, я училась во Франции?

— Но Этьен — он там изучал медицину. И Гийом... Да, я подумала, что и вы тоже...

И снова у меня пропал голос, когда я увидела выражение лица Манон. Теперь она уже не веселилась, она злилась.

— Конечно же я не училась во Франции.

Она явно считала меня идиоткой. Она вдруг снова улыбнулась. Я вздрогнула.

— А теперь расскажи мне о своих картинах.

— Пожалуйста. Можно не...

— Но я настаиваю. У нас приятная дружеская беседа. Ты рассказываешь мне то, что я хочу знать, а затем я расскажу тебе то, что хочешь знать ты.

Я прикусила щеку.

— Я рисую не так, как вы. Я рисую акварелью. Рисую растения. Птиц.

Во взгляде Манон мелькнуло что-то, что я не могла истолковать.

— Значит, Этьену нравилось, что его маленькая американская souris[69] рисует милые картинки? — В ее голосе слышалась насмешка.

Мне хотелось прикрикнуть на нее: «Я не мышь! Как ты смеешь?!» Вместо этого я сказала с максимальным спокойствием, на какое была способна в данной ситуации:

— Да, Этьену нравились мои картины. — Я больше не могла на нее злиться. Я знала, что она может внезапно замолчать и выгнать меня из дома.

— Он говорил тебе это? То, что ему нравилисьтвои картины? Ты думаешь, ему нравятся такие приземленные вещи? Как ты считаешь, что он думает о моих работах?

Я покачала головой.