Чтение онлайн

Так возникло новое независимое государство, союзное с Россией, татарская область. По новому плану Щербинину велено было и не думать об отделении ногайцев; наоборот, ногайцы, признав ханом Сагиба, должны были составить с крымцами одно государство [14] .

Теперь татарской области предстояло устроиться, надо было ей окончательно условиться с союзником, надо было засвидетельствовать ему свою дружбу и доверие, надо было уладить некоторые требования, предъявленные им.

Для засвидетельствования дружбы и доверия был послан от имени татарской области калга Шагин-Гирей. Оставив крымцам самим договариваться и трактовать об уступке России крепостей Керчи и Еникале, Шагин 25-го августа выехал в Петербург, имея при себе присяжный лист и грамоту об избрании Сагиба. Калга прибыл в Петербург в 20-х числах ноября. Ему отвели прекрасное помещение, окружили вниманием. Вместо 50 рублей, получаемых им в пути ежедневно на содержание, было назначено по прибытии 100 рублей [15] . С первых же дней приезда крымский наследник обратил на себя всеобщее внимание. Красивый образованный татарин не чуждался общества и, очутившись в центре цивилизации, жил европейцем. Одно лишь самолюбие Гирея привело его сначала к некоторым недоразумениям. Сознавая, как он сам выразился, что в его кармане и в его силе заключается все, что касается татарского народа, он требовал, чтобы Панин первый сделал ему визит. Из-за этого возникли столкновения двора с калгой. Сначала попробовали убедить его переговорами отступить от подобного требования, как не идущего к нему, и чиновник иностранной коллегии немало истощил красноречия в разговоре по этому поводу с Шагином, но безуспешно. Тогда совет решил послать паше письменное объявление, в котором от имени императорского двора было указано на упрямство его в неисполнении обязанностей по церемониалу и обрядам, всегда и непременно наблюдаемым при императорском дворе; паше напомнили, что он является как посол хана крымского, просит о подтверждении его в том достоинстве, которое получил, хотя и по добровольному всего татарского общества избранию, однако пособием ее величества [16] . Шагин отстал от своего требования относительно визита, но его претензии не окончились этим. 22-го ноября Панин жаловался совету, что паша не соглашается снимать шапки на предстоящей аудиенции, так как того не позволяет ему магометанский закон, в случае нарушения которого ему нельзя будет возвратиться в отечество, не подвергаясь всеобщему порицанию, а может быть и ругательству [17] . Последнему требованию пришлось уступить и, чтобы дать этому делу благовидную окраску, совет решил послать паше в подарок шапку, по случаю освобождения татарских народов. По этой причине, объявлял совет, императрица жалует татарскому народу тот самый церемониал, какой употребляется в сношениях с Портою и персидским государством, позволяя в то же время и всем вообще татарам отныне являться везде с покрытыми головами [18] . Этим и окончились недоразумения, после чего Шагин стал готовиться к аудиенции. 28 ноября совет слушал речь, которую паша должен был говорить на аудиенции, слушал и ответ на нее [19] . Вслед за этим последовала и аудиенция, на которой паша вручил привезенные бумаги, произнес речь и произвел самое выгодное впечатление.

После этого Шагин зажил обыкновенной жизнью в столице, привлекая к себе все большую и большую симпатию. Живой, любознательный паша не сидел дома в кругу своих татар, которые приехали послами от ногайских орд. С свойственным ему интересом присматривался он ко всему; не упускай из вида политики и известий из Крыма и с берегов Дуная, Шагин одинаково интересовался и всей окружающей обстановкой. Он то бывает на парадах, то осматривает достопримечательности в области науки, искусства и промышленности, не пропускает ни одного спектакля в театре, по воскресеньям после обеда смотрит, как танцуют воспитанницы в Смольном монастыре [20] . Одним словом, весь Петербург, обращавший сначала внимание на приезжего мусульманина, мало-помалу на столько привык его постоянно видеть, что появление его в публичных местах считалось самым обыкновенным делом. Любезность, приветливость, внешний лоск, развивавшиеся под влиянием петербургской обстановки, приобрели ему много поклонников. Его находили интересным. В письме к Вольтеру Екатерина писала: «у нас здесь в настоящее время паша султан, брат независимого хана крымского; это молодой человек 25-ти лет, умный и желающий себя образовать» [21] . В другом письме императрица делала такой отзыв о нем: «крымский дофин — самый любезный татарин: он хорош собою, умен, образован не по-татарски: пишет стихи; хочет все видеть и все знать; все полюбили его» [22] .

Один только Панин не совсем благосклонно смотрел на Шагина и огорчался теми — тратами, которые делал татарский дофин на свою европейскую жизнь. Тотчас по приезде в Петербург калга получил, кроме подарков: шубы, платья, богатого серебряного сервиза и выдаваемого суточного жалованья, еще пять тысяч на расходы. Не на долго хватила выданная сумма. Панин должен был испросить новую сумму [23] . Выдали 10 тысяч, которые также были скоро израсходованы. Шагин нуждался в деньгах и добывал их на стороне, закладывая драгоценные вещи, полученные им в подарок от императрицы. Так, по случаю аудиенции в Царском Селе, ему были пожалованы перстень и табакерка. Эти вещи он заложил купцу Лазареву, и Панину пришлось выкупать их потом за 8.500 рублей [24] .

17 февраля 1772 года послы от четырех ногайских орд были отпущены из Петербурга с Высочайшими грамотами на имя каждого из ногайских народов [25] . В начале мая выехали и прибывшие с Шагином крымские депутаты, которым вручили одну грамоту крымскому обществу, другую, «возвестительную», хану [26] . Сам Шагин остался в Петербурге.

Как представитель татарской области, объявившей себя в союзе с Россией, Шагин и не мог выехать, ибо отношения между двумя державами не были улажены. Союзники ни за что не соглашались уступить нам Керчь и Еникале. Сам хан восстал против предложения отдать эти крепости в видах обеспечения татарской независимости. «Татарская область самостоятельна и независима, а потому она должка защищаться и отстаивать себя собственными средствами», — говорил Сагиб-Гирей Долгорукову [27] . Шагин писал брату и советовал не упорствовать, но не помог делу [28] . Дела в Крыму осложнялись под влиянием партии, тянувшей к Турции. Узнав, что Турция прервала свои переговоры, начавшиеся в Фокшанах из-за независимости татар и уступки крепостей, турецкая партия стала действовать решительнее. Она объявила, что Крым не хочет быть независимым и отвергала союз, объявленный Россиею. Щербинин терял надежду на успех негоциации с крымцами. Переговорив с верным Джан-Мамбетом, он пишет в Петербург о необходимости удержать по крайней мере ногайцев, назначив им Шагина сераскером к, отделив их таким образом от крымцев, лишить Крым существенной поддержки [29] . Совет решил иметь в виду план Щербинина, предлагаемый им во второй раз, но подобно тому, как в 1771 г. больше интересовались крымцами, чем ногайцами, так и теперь внимание было устремлено в Крым. Ногайцам решили выдать до 10 т. рублей подарками, чтобы удержать их от турецких соблазнов, и занялись Крымом, который возвращался к прежнему своему положению. Опять потребовались более существенные меры, чем бесполезные увещевания. Генералу Щербатову было приказано стянуть войска, а генералу Прозоровскому идти с корпусом в Крым [30] . Щербинин должен был действовать через обласканных ногайцев и, послав от них депутатов в Крым, требовать исполнения данных России обещаний. Наконец Долгоруков должен был, по приведении в исполнение нужных мер, заключить формальный трактат с татарскою областью, который, помимо установления отношений между союзническими державами, нужен был в переговорах с — Турцией, отрицавшей татарскую независимость [31] .

Стал собираться в дорогу и Шагин. 9-го августа совет слушал речь, которую паша приготовил для отпускной аудиенции [32] . Затем начались сборы. Шагину даны были новые подарки; подарена была сабля, оправленная в золото и украшенная драгоценными камнями. Для отправления паши Панин просил денег и отправил совету счет в 46.561 р., необходимых на выезд Шагина [33] . Нужно было еще выкупить заложенные вещи.

Но пока собирался Шагин, дела в Крыму стали улаживаться и без него. 19 сентября Долгоруков разбил татарские скопища, производившие беспорядок, а 29 Щербинин был приглашен в Карасубазар для соглашений [34] . Здесь собрались ширины, знатные мурзы, депутаты от ногайцев, представители бейских поколений. 1-го ноября они подписали трактат, которым татарские народы признавали себя независимыми, составляющими одну область, объявляли себя в союзе с Россией, в знак чего уступали ей «во всегдашнее содержание» Керчь и Еникале [35] . Оставалось теперь ратифицировать трактат и тем покончить недоразумения.

Наконец в конце года выехал из Петербурга Шагин. 10 декабря совет вручил ему письма для передачи Долгорукову и Щербинину [36] . Кроме того, он вез с собою Высочайший рескрипт хану. Шагин вернулся в Крым сильно изменившимся. Пребывание в Петербурге произвело на него решительное влияние. Принимая близкое участие в татарском деле, которому в Петербурге давали направление почти на его глазах, честолюбивый паша стал смотреть на себя, как на призванного самой судьбой к решению участи своего отечества. Обстоятельства подтверждали это: Щербинин два раза представлял в Петербург о необходимости избрать его главой ногайцев, и совет разделял его предложение. Но что могло значить сераскирство или даже ханство над кочевниками для татарского дофина, увлеченного европейской цивилизацией и тем могуществом, какое она доставляла? В его голове рождался образ другой власти — образ ханского престола независимого от Турции, могущественного, славного. Этот престол должен быть воздвигнут в Крыму, который, получив независимость, должен воспрянуть к новой жизни, к новой роли, к такой роли, которая в состоянии была бы затмить все созданное когда-либо Гиреями, превзойти славу Чингизовой монархии. И эту жизнь мог вдохнуть только он.

Чем более он думал об этом, тем более убеждался в высоте своего призвания. Образ черноморской империи Гиреев, принимавший более и более грандиозные размеры, овладел всем его воображением.

Но пока ему предстояло вступить в обязанность паши при крымском хане, который не замедлил по прибытии Шагина созвать совет из знатнейших лиц [37] . В это собрание является Шагин, Здесь он превозносит щедроты государыни, объявляет, что будет всегда благодарен ей и усерден к русскому союзу, заявляет, что Россия оказала Крыму неизъяснимое благо, предоставив ему независимость, ибо только в союзе с нею заключается счастие и благоденствие Крыма; потом с укором обращается к собранию и спрашивает, что произвело непостоянство в их поведении, что побудило к коварству, обману, нарушению клятвы [38] . Собрание ответило по-своему: «мы одинаково боимся как России, так и Турции; находясь в опасности от первой, мы согласились на ее предложения, боясь другой, сносились с нею, считая себя зависимыми. Действиями России, отнимающей у нас земли и обращающейся с нами лживо, мы теперь обмануты и огорчены». — «Ничего подобного Россия не делает! — с жаром возразил паша. — Да если бы Россия захотела бы мстить за вероломство, то ничего ей не стоит обратить Крым в пустыню. И это может случиться, если вы будете продолжать вести себя вероломно. Лучше выдайте мне возмутителей спокойствия, если только хотите быть вольными помощью России» [39] . Собрание, которое недавно только подписало трактат дружбы с Россией, ответило молчанием. Шагин вышел из себя. «Полномочие, возложенное на меня при отъезде в Россию, обязывает вас повиноваться!» — «Мы вас не удерживаем; у нас есть государь, которому мы и обязаны повиноваться» [40] .

Калге ничего не оставалось делать, как жаловаться на «беспутство» своих единоверцев. Откровенно сознаваясь приехавшему с ним князю Путятину, что ничего не может поделать с единоземцами, которые, по его словам, вдесятеро стали хуже и развратнее, чем были прежде, он прибавил: «с такими неблагодарными людьми, враждебными мне и русским, я не могу остаться, потому что обещал ее величеству быть навсегда ей верным; если дела будут продолжаться в таком же беспорядке и сил моих недостанет быть полезным России и себе, то принужден буду покинуть страну и искать убежище под покровительством императрицы». Путятин написал об этом в Петербург. 11 апреля совет решил: похвалить пашу за поведение и обнадежить его всегдашним ее величества покровительством [41] . Калга как говорил, так и сделал: выехал из Бахчисарая и наконец остановился в Перекопе [42] .

Но не для того он оставил столицу ханства, чтобы умыть руки в крымском деле. Теперь крымский вопрос вступил в новую фазу усложнений. Мирные переговоры с Турцией в Бухаресте убедили только в упорстве турок, ни за что не соглашавшихся на признание Крыма независимым, несмотря даже на то, что им воочию представили союзный трактат России с Крымом, обнародованный 29 января 1773 г. Военные действия возобновились, Турция готовилась дать отпор Румянцеву, извещала в Крым, что пришлет помощь. Тогда Долгорукий стянул войска к Перекопу, а Синявин со своею флотилией стал крейсировать вокруг Крыма, на случай появления турецкого флота [43] . В это время у Перекопа Шагин ведет с главнокомандующим беседу по душе. Чтобы сделать Крым независимым, нужен такой хан, уверял паша, который не боялся бы Турции, а действовал бы решительно. Шагин продолжал говорить о всегдашнем своем усердии к России и в конце концов обещал, что если его сделают самовластным над татарами ханом, то он утвердит независимость Крыма от Порты [44] . 19 июля Долгоруков дал знать в Петербург об этом желании Шагина. Совет, получив в третий раз предложение сделать Шагина ханом, хотя по-прежнему находил доводы паши основательными и справедливыми, все-таки привести их в исполнение не решался, ибо это значило бы нарушить трактат, обнаружить свое вмешательство в дела Крыма и этим дать себя в руки Турции. Совет сознавал, что немало лет потребно для совершенного отделения татар от Турции, и в виду этого поручил только Панину обнадежить Шагина покровительством императрицы и «всегдашним в случае нужды сюда убежищем» [45] . Но не успел еще этот ответ сделаться известным всем лицам, стоящим при татарской негоциации, как, вследствие беспокойства на Кубани, снова пошло в Петербург предложение о Шагине.

Дело в том, что Турция, ободрившись неудачей дунайской экспедиции России, действительно послала свои суда к Тамани. С ними прибыл на Кубань Девлет-Гирей. Сейчас на Кубани, бывшей всегда средоточием самых беспокойных элементов, выходивших из Крыма, в лице разных искателей приключений, в лице разного рода султанов, «чаявших движения воды», пошло ходить известие, что Крым возвращается под власть Порты, почему она и назначила Девлет-Гирея ханом [46] . Ногайцы, жившие на той стороне, пришли в движение, от которого их не могла удержать даже русская команда, находившаяся под начальством Стремоухова, приставленного к кочевникам. Русское влияние ослабло настолько, что Джан-Мамбет опять видел единственное средство спасения в отделении ногайцев под особое управление мощного сераскира, каким считался Шагин. И вот Щербинин снова поднимает вопрос об избрании Шагина ногайским сераскиром и, как оказалось, для окончательного решения. Тайное вмешательство Турции в дела Крыма заставило Россию с своей стороны поступать решительнее. Пришел ответ: провести в сераскиры Казы-Гирея, который также добивался начальствования, а в случае его неудачи — Шагина [47] .