Чтение онлайн

Дается в долгих тренировках.

Но каждый выстраданный стих

Написан с мыслью о потомках.

Что я оставлю на земле?

При скромности своей не скрою:

Я строю памятник себе

Своей мозолистой рукою.

Паучок и мушка

Мушка в страсти трепетала,

Танцевала «Казачка»

И кокетливо жужжала,

Завлекая паучка.

Скромный взор, сама невинность,

Грациозна и легка,

Божий дар, природы милость

На погибель паука.

– Ты – прекрасная картинка,

Аппетитна и чиста.

Как желанны мне грудинка

И филейные места! –

Жадным взором пожирает

Шалунишку паучок:

– Пусть резвится и летает,

час свиданья недалек!

И поэт ревнует тож

Мне опять решать шарады

и разгадывать кроссворды,

расшифровывая взгляды,

подбирая коды.

Вариантов мириады,

сотни степеней свободы,

перехватывая взгляды,

видеть всюду антиподы.

(До чего же, блин, задело -

на двустишиях заело!)

На меня взглянула косо,

а теперь, как сквозь стекло.

Я тебе, что пень берёзы,

а другим ты - ого-го!

Прям, алеешь, будто роза.

Ну а я тебе - фуфло.

Так не может продолжаться,

я поэт, а не упырь.

Можешь сладко улыбаться,

если рядом этот хмырь.

Эдак скоро может статься,

с горя сгину в монастырь.

Мне противно рифмоваться.

Знать, в поклонах спину гнуть.

А за -аться, -аться,-аться

Ты меня не обессудь.

Любовь-морковь

Себя ты к худшему готовь,

Шагая под венец.

В медовый месяц прет любовь,

А после ей песец.

Любимой ты не прекословь —

Себе дороже станет.

Еще вчера была любовь,

А завтра в Лету канет.

Ее ты чаще славословь,

На ласку не скупись,

И будет буйствовать любовь.

Ты ей хоть … захлебнись.

Не нужно вам какав и кофь,

Порнушек и эротик.

Ведь под рукой лежит любовь —

Сильнее, чем наркотик.

Мой друг влюблён

Мой друг и жалок, и смешон,

Страдая этим бзиком крымским.

Он с детства пил один «Крюшон»,

Теперь же бегает за «Клинским» —

Любовью начисто сражен.

О ней все помыслы его,

Он предан ей душой и телом.

Справляясь с рифмою легко,

Стихи слагает между делом,

Цедя прохладное пивко.

Мой друг на редкость плодовит.

Стихами утоляя ревность,

Рождает то шедевр, то хит,

Храня все той же теме верность.

Он стал в портале знаменит,

Как популярный графоман,

Кумир восторженных поклонниц.

А каждый стих его — роман

Из поговорок и пословиц

Про вероломство и обман.

И, наконец, его стихи

Взломали девы неприступность.

Она промолвила: — Хи-хи!

Прости упрямую за глупость,

Я искуплю свои грехи.

А эти крымские мужи!

Они же вовсе не поэты,

А под поэтов муляжи.

Нужны мне крымские сонеты,

Как мусульманину Кижи.

Отныне ты и только ты

Читаем мной и почитаем.

Но чтобы не было беды,

Чтоб жизнь не показалась раем,

Забудь поклонниц и цветы.

Теперь он ревности лишен,

Забыл про пиво и чекушки,

А пьет, как в юности, «Крюшон»,

И пишет басни и частушки.

Ей-ей, я друга поминал.

А чтобы больно не пинали,

Скажу: — Не басню написал,

И здесь ни слова о морали.

И уж простите, коль попал.

Ода галошам

Были зимы когда-то.

А что теперь?

Лужи только снежок припорошит,

а на утро, глядишь,

снова оттепель.

Доброй памяти вспомнишь галоши.

Вот обувка была —

заглядение,

нет милее и сердцу дороже.

Подружились мы с ней —

мокротень и я,

и залогом сей дружбы — галоши.

И для взрослых они,

и для маленьких.

Отливают резиновым глянцем.

На штиблеты годятся

и валенки.

А промокнуть совсем мало шансов.

Погребла их в анналах история.

Если вспомнят, то лишь садоводы.

Там

в галошной и грядошной своре я,

Где они не выходят из моды.

Ни шнурочков на них и ни кнопочек,

нет ни дырочки для протечки.

Даже после полдюжины стопочек

Попадаю ногами прям с печки.

Много песен звучит человечества —

и отличных, и просто хороших.

Од и гимнов навалом, им нет числа,

но никто не сложил про галоши.

Ода холодильнику

Я вам поведаю сейчас,

ручаясь в достоверности,

про позабытый бренд "Донбасс",

еще советской древности.

Одними он забыт, другим неведом.

Еще бы — столько лет минуло.

А я доволен этим брендом

и горд, как самоваром Тула.

О холодильнике ведется разговор.

Ему за сорок, но морозит до сих пор.

Исправно службу он несет

без отдыха все сорок лет,

продукты превращая в лед.

Такого качества уж нет!

Имеет он, увы, порок врожденный:

в своем рабочем промежутке

он тарахтит, как оглашенный,

кончая тряской, дрожью жуткой.

Подвинчивал, подкладывал, слегка стучал,

но он по-прежнему мучительно кончал.

Морально устарел потом —

и имидж уж не тот — старо,

и недостаточен объем.