Чтение онлайн

ГЛАВА VIII

О-ВАНГ НА КАНОНЕРСКОМ ОСТРОВЕ

Теперь, когда все уже произошло, а мы по-прежнему стоим в полном недоумении перед загадкой двойного бытия Андрея Коноплева, стоит отметить, что утром дня, следующего за тем, когда он прочел дневник и "вдруг все вспомнил", взволнованная, потрясенная и смущенная до предела Мария Бенедиктовна вернулась на Замятин.

Надо отдать ей должное: понимая, как и все окружавшие, что каждый факт в жизни ее мужа по каким-то непонятным причинам вдруг приобрел двойный смысл, она нашла для обоих случаев достойное ответное поведение.

Ее мужа надо было теперь расценивать либо как лишенного рассудка, даже и сейчас тяжелого психостеника и маньяка, либо же как человека, пережившего нечто неведомое и непонятное нам в сравнительно недавнем прошлом.

Но в том и в другом разе - так рассудила она - нельзя помочь делу ни ревностью, ни обидой, ни гневом, ни слезами. Да и разве он виноват, если с ним стряслось такое?

Правда, всем казалось чрезвычайно важным отделить зерно от плевел - правду от вымысла, установить, что же в этой необыкновенной истории было истиной и что фантазией. Но можно ли было этого достигнуть, если и сам он, по-видимому, не имел об этом никакого представления?

Придя тихонько домой, Мария Бенедиктовна, не будя мужа, прошла в столовую, в Светочкин заширменный закуточек, и долго шепотом, но горячо говорила с дочерью. Потом, услышав, что Андрей Андреевич зашевелился, они обе пришли к нему.

Андрей Андреевич проснулся и лежал тихо, смотря прямо перед собой, похудевший, желтовато-бледный, но очень спокойный. Мария Бенедиктовна внезапно опустилась на колени на коврик перед его кроватью. Он, помедлив, нерешительно положил руку ей на голову. Светочка уже сидела с глазами, полными слез. и распухшим носом: они пусть как хотят, но ей немыслимо было переживать такое без отчаянного рева...

Некоторое время, не считая ее всхлипов, длилось молчание.

– Не знаю я, Маруся!
– поглаживая волосы жены, негромко проговорил наконец Коноплев.
– Не скажу я тебе ничего, было все это со мной или нет... Я был там или... не я. Ничего я сам этого не знаю... И, откровенно скажу, боюсь допытываться у себя насчет этого. Очень уж как-то оно все... похоже на сумасшествие...

Так, если думать попросту, как привык думать всю жизнь.
– не могло этого быть! Нет, не похоже на меня все, что... Что ты прочла в дневнике этом... Ты ведь знаешь меня, разве похоже? Ну. скажем, смелость... Никогда я ею не блистал. На дачах воров боялся; ты же надо мной... Пьяных я и сейчас... не люблю. Дай ты мне в руки пистолет, сомневаюсь, чтобы он у меня выстрелил...

Какой уж там путешественник в джунглях!..

Да, но с другой стороны. Смотри, вот тот шрам. Откуда он? С Арсенальной набережной или с острова? Я просил Бронзова определить; он говорит затрудняется. Между тем и другим слишком малый промежуток времени. А Ребиков описывает его по письму, которое не я же ему написал... И оттуда же оно, от этого... Светлова... И яблоки эти... Почему они ко мне попали? Ошибка? Случайность? Не знаю, может быть... Но что-то уж все случайность да случайность... Случайно два Коноплевых: оба "А" и оба финансовые работники... Случайно совпали его экспедиция и мое отсутствие... Вот что бы ты сказала, Мусенька?.. Не поехать ли тебе или мне в Москву, не попробовать ли там выяснить, что же тут случайно-то было? Хотя. пожалуй, нет: они так меня ненавидят все, что...

Мария Бенедиктовна слушала все это. как говорится, вполслуха. Случайность, не случайность?! Странный народ мужчины! Не все ли ей, женщине, равно, почему она теряет мужа: по случайности или по закону, если ей уж предназначено его потерять?

– Андрюша, родной мой! Все это мне все равно, только ты успокойся, сквозь слезы пробормотала она.
– Ну, чувствуешь, что иначе нельзя, хорошо. И поезжай туда... к ним... Боже мой, что же иначе делать?!! А потом... А потом возвращайся... Твой дом твоим домом и останется...

Рука Коноплева задвигалась еще нежнее.

– Я вот что... Тебе и Светочке... Я уже ничего другого не могу! Я подожду, я не хочу торопиться... А может быть, все это бред? Так тогда третьего яблока-то не будет?! И лучше бы... если бы не было... Но если оно свалится, тогда что? Я что думаю? Я там, конечно, поклялся. Но я и тут дам клятву... Ты думаешь, я хочу этого? Я знаю: я там нужен. Но разве здесь-то, разве вам я так уж совсем не нужен?

– Папочка, милый!..
– взвыла Светочка.

– Ну в том-то и дело, что да! Вы помните, я все читаю, бывало, приключения разные, всякую чепуху... Все мне почему-то казалось, что как-то пресно вокруг меня все... Как-то скучно... жизнь моя сложилась... И вам со мной невесело... Казалось, в чужой дали... там, где-то... будет легче... Потому что тут... все кругом клокочет, а я один... почему-то, как щепка на стоячей воде...

А теперь? Нет, теперь мне отсюда совсем не хотелось бы. Но - что же делать? Будет нужно - я пойду... Даже если ошибка... Пойду и, когда станет можно, вернусь... Нет, не клятва это. Просто это я так думаю...

...В тот день и во все последующие дни Андрей Андреевич вдруг предстал перед всеми не только абсолютно нормальным, но, если так можно выразиться, сверхнормальным человеком. "Титаном ясной мысли", - с неуверенной иронией сказал Юрка Стрижевский.

С необычной беспристрастностью и объективной строгостью анализировал он свою ирреальную эпопею. Теперь он говорил о ней охотно, просто, без страха и смущения. Юра Стрижевский, болтавшийся на Замятином все эти дни, с удивлением поглядывал на Светку:

– Предок-то твой как развернулся! Я начинаю думать... Как-то никак не разберешься в человеке до конца...

И Светочка сердито фыркнула на него:

– Да замолчи же ты!

Сам он, Коноплев, отметил тогда противоречие, никем и ничем доныне не снятое. Наибольшим доказательством реальности его приключения являлось в глаза всех то, что он абсолютно точно, не сбиваясь, со множеством подробностей, зафиксированных только в его памяти, припоминал, отчасти дополняя и уточняя все, что было вкратце намечено записями в парусиновом блокноте. Не то чтобы он слепо повторял рассказанное на его страницах. Нет, он передавал тоже, однако расцвечивая его такими частностями и деталями, такими колоритными штрихами, какие мы привыкли слышать только из уст очевидцев, разглядывающих, скажем, кучу фотографий, относящихся к путешествию пережитому и уже почти забытому. Без них вспомнить былое было бы невозможно. С ними воспоминания текут рекой.

Приведем пример: сцена прощания Коноплева и Ки-о-Куака совсем отсутствует в дневнике. Сказано просто: "В 16 часов Ки ушел навстречу нашим". Ни слова не говорится о его дальнейшей судьбе.

В рассказах же Коноплева (как и в любопытном письме) сцена эта повторялась уже с рядом красочных подробностей. Известно, скажем, что в дальнейшем Коноплеву удалось встретиться с подростком в Большом Селении Тук-кхаи, что тот, не успев соединиться с членами экспедиции, оказался невольным свидетелем их гибели в затопленной в результате обвала дикой и узкой долине-каньоне Хо-Конга...