Чтение онлайн

Пока он не давал воли своей памяти и старался за день устать так, чтобы не оставалось сил ни на думы, ни на воспоминания. Но порой мимолётное видение, мысль, отозвавшаяся на безобидное слово или звук, взметали в душе шквал боли столь сильной, что ему хотелось завыть.

После всенощной, когда монахи брели в сторону трапезной, Алёшку остановил гостинник[168] отец Варнава.

— Живо отправляйся к настоятелю, — велел он и глянул не то сердито, не то опасливо.

Алёшка с сожалением проводил глазами братьев — есть хотелось до головокружения — и, вздохнув, зашагал в сторону настоятельского домика, стоящего в глубине монастыря.

Отец Диодор отчего-то встретил на крыльце.

— В дом ступай, — велел он сердито. — Голубя невинного из себя строил, а самого солдаты ищут! Мне и без того тягот хватает, чтобы ещё с властями из-за тебя объясняться.

И махнул в сторону двери. Изумлённый и напуганный Алёшка вошёл внутрь. Крошечные сени, сразу за ними единственная небольшая комната — в сумраке он не разглядел обстановки. Возле окна к нему спиной стоял человек в военной форме. На звук шагов стоящий повернулся, и Алёшка захлебнулся воздухом.

— Вы? — только и смог выдавить он.

— Как ты посмел?! — Глаза её метали молнии, даже светлее сделалось в крошечной настоятельской келье. — Кто тебе позволил покинуть двор без спросу?!

Он опустил голову.

— Простите меня, Ваше Высочество… Отпустите. На что я вам нынче? Петь не могу, в делах ничего не смыслю, да и человека, хоть и невольно, погубил. Я виноват, что ушёл, не спросясь, просто досаждать вам своей просьбой не хотел.

— Досаждать?! — Она порывисто шагнула к нему и с размаху влепила пощёчину. — Досаждать! Ты на службе! Я не давала тебе отставки! Может, ты у меня покрал что-нибудь?!

Она гневно говорила ещё что-то, лицо пламенело, но Алёшка уже не слушал. Он глядел на неё и видел только глаза, в которых дрожали готовые выплеснуться слёзы. И тут он всё понял. Господи, какой же он скудоумец! Ну конечно! Она переоделась в мужское платье и проскакала верхом сотню вёрст совсем не потому, что хотела надавать оплеух и наговорить злых слов…

Дрожащими губами она продолжала выкрикивать нечто сердитое и наверняка обидное, и Алёшка, шагнув вперёд, обнял её и прижал к себе. Уткнулся лицом в волосы прямо под суровыми взглядами евангелистов, смотревших на них со стен комнатки. Она замерла в его руках, смолкнув на полуслове, треуголка упала на пол.

— Кохана моя, — тихо прошептал он. — Любушка…

— Почему ты меня бросил? — Всхлипнув, она уткнулась лицом в его рубаху, на груди остался влажный след.

— Разве мог я надеяться? — Он потёрся щекой о её макушку, тронул губами прозрачную кожу на виске, вдохнул такой знакомый, такой волнующий запах и, отстранившись, заглянул в глаза. По щекам пролегли слёзные дорожки, и он отёр их пальцами. — Кто я и кто ты? Нешто можно достать с неба звезду?

— Я? — Она чуть усмехнулась, но глаза остались серьёзными. — Я дочь крестьянки-портомои, рождённая вне колыбели[169], «выблядок[170]» — как кличут меня бывшие батюшкины подданные. Блудница вавилонская, как зовут при дворе… И я… я люблю тебя, Алёша… — Она вдруг зажмурилась на миг, а распахнув глаза, улыбнулась легко, освобождённо, во взгляде блеснули озорные искры. — Если ты не вернёшься, я поступлю послушником в этот монастырь, меня разоблачат, случится ужасный скандал, и меня отдадут под суд за святотатство.

Алёшка погладил её по волосам и, взяв лицо в ладони, повернул к себе.

— Зирочка моя, — прошептал он, касаясь губами её губ. — Шальная, бедовая моя звезда…

– ----------------

[168] Монастырская должность, обладатель которой занимается размещением в монастыре гостей, паломников, трудников.

[169] То есть рождённая до брака, незаконнорожденная.

[170] Автор является ярым противником обсценной лексики, как в жизни, так и в литературе, однако в описанное время данное слово не было нецензурным и широко применялось в обиходе — так называли незаконнорождённых детей. И Елизавету Петровну действительно часто «величали» именно так. Поэтому я, несмотря на убеждения, позволила употребить здесь именно его.

Эпилог

Апрель 1734 года. Деревня Вичезины на подступах к Данцигу

— Ежи, глянь, ещё один.

— Где?

— Да вон же, в кустах.

— Не, то не москаль…

Двое мужчин в крестьянской одежде приблизились к лежащему на земле телу, остановились, рассматривая его, и заспорили по-польски:

— Москаль!

— Да нет же, то из конфедератов пан.

— Кабы это был люблинского воеводы человек, то как бы он здесь оказался? Оне до этого пригорка не дошли, вон их где побили. Москаль это!

Собеседник поскрёб пятернёй затылок.

— Да что за нужда? Свезём его к москалям, пускай сами разбираются, ихний это мертвяк или нет.

На том порешив, мужики ухватили убитого с двух сторон и бросили на телегу, где уже лежало с десяток мёртвых тел. Один потянул под уздцы пузатую серую лошадёнку, и та нехотя поволокла свой скорбный груз в сторону деревни. Там, возле самого моря, стал драгунский полк, оставшийся после боя, чтобы подобрать раненых и похоронить своих убитых.

Оттуда слышались голоса, говорившие на чужом языке, конское ржание и бряцание оружия. С десяток мужиков из деревни, вооружившись заступами, копали в стороне от берега большую общую могилу, и повозка с убитыми устремилась в их сторону.

— Стой! — крикнул один из солдат, по виду казак. — Здесь выгружай.

Он махнул рукой в сторону, где на земле лежали рядком десятка три покойников, возле которых ходил поп в длинной, запачканной по подолу рясе. Казак перекрестился, глядя, как крестьяне стаскивают с телеги свой улов, и, присмотревшись, подошёл ближе.

— Этот из ляхов. Не наш.

Сдёрнув с головы шапку и то и дело кланяясь, мужик принялся объяснять, где был найден убитый, и казак склонился над тем, вглядываясь в лицо и рассматривая одежду. Кафтан и впрямь не был похож на длинные жупаны, в которых щеголяли благородные шляхтичи, и он приподнял полу. Под кафтаном оказался камзол, из-за ворота которого выглядывал лист плотной дорогой бумаги — письмо.

Казак вытащил его и, развернув, повертел так и этак.

— Ерёмка! — крикнул он одному из товарищей. — На-ка, сбегай до писаря, пусть глянет, по-нашему ли писано?

Тот забрал письмо, торопливо ушёл и вернулся спустя четверть часа.

— По-польски писано, — доложил он.

— Значит, не наш, — сделал вывод казак, распоряжавшийся погребением. — А что за эпистола? Важное что? Может, в лагерь свезти?

— Писарь сказал, ничего интересного, партикулярное послание.

— Ну и бог с ним. — Казак нагнулся над покойником и сунул бумагу ему за пазуху.

Но налетевший порыв ветра подхватил лист, закружил и понёс белой чайкой вдоль берега. Танцуя в воздушном потоке, бумага устремилась ввысь, но, пролетев, пару десятков саженей, потеряла ветер и плавно опустилась в море. Закачалась на лёгкой волне.

«Дорогой мой мальчик!

Очень может статься, что когда ты получишь это письмо, меня уже не будет на свете. Но я не могу умереть, не простившись с тобой и не написав, как сильно тебя люблю. Я никогда не говорил тебе этого, считая, что подобные разговоры не пристали мужчинам, к тому же я не решался сказать главного, и только теперь, у порога гроба, смог победить эту трусость и признаться тебе — ты мой сын, Матеуш. Мой и Эльжбетты Чарторыйской. Я очень любил твою мать, но не мог жениться на ней, поскольку, когда мы с ней встретились, был уже женат.