Чтение онлайн

И он продемонстрировал аккуратную роспись, в которой не было ни одного ремиза[84]. Пётр скрипнул зубами — ну как ему так удаётся?..

– ----------------------

[80] В карточной игре — прикуп, часть колоды, из которой игроки добирают недостающие карты взамен вышедших или сброшенных.

[81] Пётр Андреевич Толстой — граф, сподвижник Петра Первого и первый начальник Тайной канцелярии, которому Пётр поручил вернуть в Россию блудного сына. Тот выманил царевича, а впоследствии возглавил следствие над ним, в числе целой компании судей подписал смертный приговор и даже, возможно привёл в исполнение — царевич был убил в каземате Петропавловской церкви накануне казни. При Екатерине Первой стараниями Меншикова попал в опалу и был сослан на Соловки.

[82] Премьер — на театральном жаргоне ведущий артист труппы.

[83] Имеется в виду Дульсинея Тобосская, героиня романа Сервантеса «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский», прекрасная дама, ради которой Дон Кихот совершал свои подвиги.

[84] Ремиз — штраф за недобор заявленного числа взяток в карточной игре.

* * *

Теперь Алёшка во дворце бывал редко. Сразу после окончания обедни отправлялся к Мине Тимофеевичу, и тот подробно знакомил новое начальство с вверенным ему хозяйством. Имение и впрямь оказалось невелико, и вскоре, разбуди его посреди ночи, Алёшка мог в подробностях рассказать, сколько десятин леса, лугов и пахотных земель в него входило, сколько голов скота паслось на тех лугах, сколько сена заготавливалось, сколько молока, мяса, птицы и яиц сдавалось в качестве оброка. Чем больше узнавал, тем сильнее давался диву — половину закупаемой провизии вполне можно было брать в собственном хозяйстве совершенно бесплатно, однако свои мясо и сметана везлись на рынок, а к столу цесаревны и её прислуги закупались на стороне. Когда он удивился этому положению вещей, староста невесело усмехнулся:

— Что ж тут непонятного, Лексей Григорич? Управляющему нашему с того двойная выгода была — чужое закупит будто бы втридорога, своё продаст, а цену укажет ниже той, что получил, вот тебе и прибыток… А государыня цесаревна делами не шибко интересуется. Молодая слишком да незаботная, чтобы над расходными книгами корпеть да в каждый амбар нос совать.

— И вы знали и не открыли ей глаза на его лихоимство?

Мина тяжко вздохнул и перекрестился, найдя глазами купол видневшейся вдалеке церкви.

— Мой грех… — пробормотал он виновато. — Да только и вы меня поймите, Лексей Григорич… Кто ж меня до Елисавет Петровны допустит? Чтобы с нею свидеться, надобно того же управляющего просить и потом, а ну как не поверит она мне? Я говорить не мастак, толком и объяснить не сумею, а у Лукича язык, что твоё помело: так врёт — заслушаешься. И главное… Я ж в крепости, человек подневольный… Было дело, пришёл к нему как-то с вопросом, куда десять стогов сена девались, так он мне быстро всё разъяснил… У меня, Лексей Григорич, два сына всего, остальных Господь прибрал ещё во младенчестве… Девок трое, да девка что — чужая работница, замуж выдал, и нет её. Всё хозяйство на сынах стоит. Так мне Лукич прямо сказал — будешь куда не след нос совать, в следующий рекрутский набор пойдут твои Митька с Гришкой в солдаты…

Новое дело нравилось Алёшке. Обладая от природы въедливостью и мужицкой основательностью, он старался разобраться во всякой мелочи и вникнуть в любые вопросы. Правда, Елизавету видеть почти перестал — весь день проводил то в поле, то на скотном дворе, то за расходными книгами. Только поутру, после службы, когда цесаревна во главе своей свиты подходила приложиться к кресту, она одаривала клир улыбкой и благодарила за чудесное пение. Так было и раньше, но теперь она всякий раз находила глазами Алёшку и улыбалась лично ему. Это был самый счастливый момент дня, Алёшка ждал его с замиранием сердца и ради этого взгляда готов был свернуть любые горы. По вечерам, засыпая, воскрешал в памяти мимолётную картину и проживал её по новой, вспоминая каждый жест, каждое движение, каждый поворот головы, шелест платья и взгляд, лившийся из глаз в глаза…

В пятницу, четвёртого июня, Алёшке среди дня срочно понадобилась одна из расходных книг, и он заскочил во дворец, надеясь заодно и разжиться на поварне каким-нибудь пирогом или парой блинов.

То, что что-то случилось, он понял, едва подошёл к крыльцу. Домашняя прислуга бегала с вытянувшимися лицами, придворные, попавшиеся навстречу, все как один были чернее тучи и тихо шушукались между собой. Как нарочно единственный человек из Елизаветиного окружения, общавшийся с ним доброжелательно, Александр Иванович Шувалов, на глаза не попался, а задавать вопросы остальным Алёшка поостерёгся — не хотелось нарваться на грубость.

Решил, что выяснит всё у Ефросиньи, но, удивительное дело, в первый раз за время, что жил в Покровском, он не застал стряпку на поварне. И пирогами там не пахло.

Чувствуя смутную тревогу, нараставшую с каждой секундой, Алёшка поднялся в барские покои. В парадной трапезной никого не было, но, прежде чем он завернул на кавалерскую половину, с дамской выглянула Мавра. Увидев его, собралась было скрыться обратно, но Алёшка окликнул:

— Мавра Егоровна, что стряслось?

Та задержалась в дверях, молча глядя на него, казалось, она раздумывает, рассказывать или нет, и, видимо, приняв решение, чуть заметно кивнула — себе, не ему.

— Я зайду к вам, Алексей Григорьевич, — проговорила камеристка и скрылась на женской половине.

Алёшка отправился к себе. Тревога витала в воздухе, с каждым мгновением он ощущал её всё острее. Забыв про книги, за которыми пришёл, он мерил шагами свою каморку. Что могло случиться? Ясно было, что что-то плохое, но что именно? Дурные новости? Кто-то заболел? Или не, приведи Господь, помер? А вдруг что-то с Елизаветой?

Алёшка весь покрылся испариной. Но утром после службы он видел её, цесаревна не показалась ему ни больной, ни бледной… Господи, только бы не она! Только бы с ней ничего не случилось!

Когда появилась Мавра, он уже сходил с ума от беспокойства.

— Что с Елизаветой Петровной?! — Алёшка бросился к ней навстречу. — Она здорова?

Мавра взглянула с интересом.

— Её Высочество здорова, с ней всё в порядке, — чуть помедлив, ответила она. — Но ей велено покинуть Покровское и отправляться на жительство в одну из её дальних деревень — в Александрову слободу.

В первый миг Алёшка ничего не понял, только почувствовал огромное облегчение от того, что с Елизаветой не стряслось беды, а в следующий, когда смысл сказанного дошёл в полной мере, похолодел.

— На жительство? Но зачем?

— В ссылку. Так распорядилась Её Величество.

— Это далеко от Москвы? — Голос непроизвольно дрогнул.

— Верст сто двадцать, кажется… Точно не знаю.

Осознавая весь ужас случившегося, он молчал, а Мавра продолжала:

— На сборы три дня дадено. Дозволено взять с собой только самый ближний штат, человек десять, не больше. Так что, Алексей Григорьевич, покидаем мы вас…

Решение озарило мгновенно, словно вспыхнувшая в ночном небе зарница.

— Мавра Егоровна, мне нужно срочно увидеть Её Высочество!

* * *

Елизавета сидела за бюро. Перед ней лежала бумага, глаза бездумно скользили по строчкам, выхватывая отдельные фразы: «…покинуть Покровское-Рубцово и поселиться в своей вотчине Александрова слобода…», «…пребывать впредь безотлучно до особливого распоряжения…», «…жизнь вести скромную, непостыдную, молитвенную…», «…посетителей не принимать и самой из усадьбы не выезжать…»