Чтение онлайн

— Ты видишь теперь, чем я вынужден заниматься. Не пришлось бы мне переменить милицейский мундир на сугубо гражданский.

Амалия не могла прийти в себя от волнения при виде таких денег и от всего нового, необычного и такого важного, что здесь происходило.

С тайной завистью и смутной тревогой смотрела на Анюту. Как поведет себя эта деревенская девушка, став хозяйкой миллионов? И какая судьба ожидает здесь Костю и, следовательно, ее саму?..

Чувствовала сердцем Амалия, что в жизни ее надвигаются перемены. Большие деньги несут с собой и большие заботы. И не всякий, кому они попадают, может устоять перед соблазнами, которые неизбежно явятся вслед за деньгами.

В ресторан с Ниной Анна не пошла, но в гостиничном номере они встречались еще два раза, а в третий раз Анюта застала подружку в слезах. Та в истерике каталась по кровати и на вопросы гостьи отвечала одно и то же:

— Не могу, ничего не могу сказать. Противно, отвратительно!

Наконец немного успокоилась, обняла Анюту.

— Не покидай меня, я боюсь. Не хочу оставаться с этими скотами. О-о-о… Если бы ты знала!..

Анна не просила рассказывать, не торопила и только успокаивала.

— Мы с тобой молодые, здоровые, у нас вся жизнь впереди. Ну а если кто обидел, оскорбил — расскажи мне, и мы вместе подумаем, как нам быть. Одна голова хорошо, а две лучше. Мы же с тобой казачки.

— Ты — казачка, а я… Какая же я казачка? Из Елабуги я, городок наш мирный, тихий.

— Мирный, говоришь. А девица-кавалерист Дурова откуда? В вашем городе родилась. Ваш городок когда-то был краем земли русской, а на краю, на рубежах, всегда были казаки. А ты к тому ж и лицом похожа на шолоховскую Аксинью. Выше голову, распрямись! Посмотри, какая ты красавица.

Нина обнимала Анну, прижималась к ней, увлажняла ее щеки слезами. Говорила:

— Ты чистая, ясная, — грязь тебя не касалась, не могу даже говорить тебе обо всем, что меня окружает, во что мажут меня, как оскорбляют. Аннушка, ты хотела ехать на Дон. Возьми меня с собой. Я хоть отдохну от Иванова, его друзей, — поживу у тебя недельку-другую. Возьми.

Анюте эта мысль показалась замечательной.

— А муж?.. Он тебя отпустит?

— Муж объелся груш. Плевать я на него хотела. И спрашивать не стану.

— Ну нет, так бы не следовало. Но если по-хорошему…

— Ах, ты ничего не знаешь о наших отношениях. Иванов живет на квартире, где я не бываю. Там кодло, тайный кружок каких-то темных людишек. Иногда они врываются и ко мне. И творят тут… Но нет, тебе не надо ничего знать. Гадко и противно!.. Напиваются, вкручивают синие, голубые, красные лампы, — и начинается шабаш. Коллективный секс. И меня тянут, я упираюсь, а они тянут, рвут одежду.

Анна не знала, что такое коллективный секс, но не хотела выставлять себя деревенской дурой. Да и догадывалась, что это возможно лишь с проститутками, да и то с совсем низко падшими.

Голова шла кругом от этих петербургских открытий. И хотелось ей заткнуть уши, ничего не знать, не слышать, но чудная девушка из Елабуги словно белка вращалась в чертовом колесе и не могла отвернуться, хлопнуть дверью, уйти в свой мир — здоровый, чистый, прекрасный мир, из которого она приехала на конкурс красоты.

Нина схватила Анну за руку, заглянула в глаза:

— Ты меня презираешь, да? Но поверь: я сопротивлялась, я вчера ударила Иванова, а его друга, порвавшего на мне платье, так двинула ногой…

— Но позволь, а Иванов, твой муж, — как же он позволяет друзьям к тебе прикасаться?

— Не спрашивай. У них свои нравы. Этот друг, что тянул с меня платье, нужный человек, очень нужный. Он приехал из Штатов и от чего-то спасал Иванова.

Нина вновь расплакалась и, содрогаясь всем телом, повторяла:

— Возьми меня на Дон, прошу тебя, умоляю. Я так рада, что тебя встретила. Я горжусь тобой. Всем показываю твою книгу, твой портрет и говорю: «Анна моя подруга, она писательница, и лучше ее нет в мире писателей». Они кисло улыбаются и считают меня дурой, но это их проблемы. Все они чужие и мечтают жить за границей. Только вот не все еще сделали деньги, а кто сделал миллион, хочет еще и еще. Хотят жить так, как живут в мексиканском фильме Сальватьеры. И все завидуют Иванову. Говорят: миллиардер! И слово это повергает их в трепет.

Позвонила в ресторан, пригласила официантку. Та пришла скоро. Молодая, хорошенькая, с улыбочкой на лице и покорным, почтительным видом.

— Простите, но скажите, пожалуйста, чем будете расплачиваться — рублями или долларами?

— Долларом, милочка, долларом, — ответила с раздражением Нина. Раскрыла меню, называла блюда: — Заливного судака, отварную севрюгу, копченый угорь, черную икру, красную — тоже можно. И хрен не забудьте, хрен. Принесите фрукты, хорошо бы ананас. И соки, соки обязательно.

А когда официантка вышла, пояснила:

— За доллары принесут и страусиные яйца, а вот если у вас рубли… Она бы и не пришла сюда.

Нина вынула из сумки зеркальце, повернулась к окну и осматривала лицо, — со всех сторон, каждую складку.

— На кого похожа? Господи! Мне надо бежать от Иванова. Возьму с него отступного пять миллионов долларов, и черт с ним! У меня сейчас есть на счетах два миллиона и еще даст пять — и пусть катится колбасой. А я вернусь в Елабугу. Или к тебе махну на Дон. Не прогонишь?.. Ну скажи, пожалуйста, только честно и серьезно. Я тебя полюбила как сестру. Нет, пожалуй, больше! Очень полюбила. Ты такая вся светлая. И при твоей-то красоте — книги пишешь. Да таких, наверное, и в мире нет. Ты только появись на людях — от кавалеров отбоя не будет. По себе знаю: мужики ко мне липнут как мухи. А если в ресторане кавказцы завидят, так они красавца из своей стаи выделяют. Молодого, статного и — с усами.

— Ну и ты идешь с ним танцевать?

— Иногда иду, но чаще всего — нет. Они тогда закипают, как самовары. Обидно им, значит. В другой раз скандал возникнет, но тогда с другого стола два мужика к ним подходят и тихо этак говорят: «Иди, приятель, на место, остынь».

— А кто они, ребята эти?

— Из Черного батальона. Есть такой.

— Про Черный батальон я слышала по телевидению, — Торжковский рынок громили. Но кто они, что за люди, — тоже кавказцы?

— Э-э, нет. Эти ребята наши, русские. В каждой стране есть такие, — своих женщин защищают, а у нас не было. Но вот появились. — Нина задумалась. Тихо сказала: — Мои-то защитники из охраны Иванова, но про Черный батальон я слышала… Может, и басни это, а может, и правда. Кавказцы будто как огня их боятся. Они ведь, если посмотреть на каждого, порядочные трусишки. Недаром Лермонтов их «робкими грузинами» назвал.

— А Иванов, он в ресторан ходит с тобой?

— Ну он-то уж действительно робкий, при всякой сваре сжимается от страха, речь теряет. Он потому и в рестораны редко ходит. Он, как летучая мышь, любит закоулки темные и компанию свою, избранную. Друзей ему и девиц камердинер Макс подбирает. Есть у него такой. Я его раньше не видела. Он на Литейном живет, в большой ивановской квартире. Там, говорят, много комнат и на стенах иконы, картины, мебель вся дворцовая. Даже будто бы столик жены Меншикова как-то к нему попал. Но меня туда не пускают. Однажды я пронюхала адрес, пришла, но вышел Макс, — он меня знает, — осклабился коварно и тихо проговорил: «Нина Николаевна, рад вас видеть». Поклонился до пояса, сказал: «Пускать не велено». — «И меня?» — «И вас. Я говорю вам, как мне велят от хозяина». Они, эти ивановцы, чудно говорят: вроде бы по-русски, но слова переставляют так, будто с тобой говорит инопланетянин.