Шаляпин
Шрифт:
Среди многочисленных приветствий выделяется адрес от Московского Художественного театра.
«За те высокие духовные радости, которыми Вы питали нас; за то, что мечты наши черпали веру и силу в Ваших художественных достижениях; за то, что в наших работах мы часто пользовались уроками, продиктованными Вашим гением; за то, что Вы так высоко держите знамя сценического искусства, — нашего искусства; за то, наконец, что Вы поддерживаете в людях веру в богатство русского народного искусства, — в день 25-летия Вашей деятельности, глубокоуважаемый и дорогой Федор Иванович, Московский Художественный театр в полном своем составе, со старыми и малыми, низко Вам кланяется.
В Петрограде чествование состоялось на сцене Народного дома, где в тот вечер было первое представление «Вражьей силы» Серова, поставленной Шаляпиным. Это происходило 18 декабря 1915 года и точно соответствовало 25-летней дате, так как впервые Шаляпин выступил на сцене в Уфе, в труппе Семенова-Самарского 18 декабря 1890 года в сольной партии Стольника в «Гальке» Монюшко.
О спектакле петроградская газета «Речь» писала:
«„Вражья сила“ Серова, основательно забытая (а скажем, кстати, не без основания), появилась вчера после слишком двадцатилетней „давности“ на сцене Народного дома. Для оживления слабой, устарелой оперы потребовалось сильное средство — волшебник оперной сцены Ф. И. Шаляпин, превративший если не все, что есть безвкусного, вульгарного, псевдорусского, банального в опере, то все, что имеется в его партии или с ней соприкасающееся, — в чистейшее золото».
На следующий день та же «Речь», за подписью Григ. Тимофеева, известного музыкального критика, очевидно, писавшего и вышецитированную предварительную заметку, высказалась более развернуто. Критик очень резко оценил произведение Серова, полагая, что сюжет драмы Островского примитивно обработан в опере. «Вражья сила, стихийная сила дьявола, носителем которой является сначала Еремка, а через него Петр, осталась вне музыкальной концепции Серова». Зато, по мнению критика, Шаляпин сумел вернуть Еремку к тому образу, который создал Островский.
«Рослый, крепкий мужик с растрепанной головой, с загорелым лицом, в кожаном фартуке, в синей рубахе с засученными закоптелыми руками, в валенках с одной высвободившейся из-под них, спущенной штаниной, движения слегка подвыпившего, но уверенные, взгляд беспокойный — вот он одержимый злым духом кузнец Еремка. Таким он появляется во втором действии в избе на постоялом дворе. И вы сразу чувствуете, что перед вами не человек, владеющий собой, отвечающий за себя, а именно одержимый, подвластный злой стихии».
По утверждению критика, Шаляпин творит своего Еремку помимо Серова и делает эту фигуру, несмотря на ее внешнюю эпизодичность, центральной в спектакле.
Нетрудно заметить, что многие упреки в адрес оперы Серова, при том, что можно согласиться со взглядом об известной устарелости этого произведения, являются отзвуком вкусов части музыкальной критики и отражают воздействие новых направлений в музыкальном творчестве, ставших недавним достоянием публики. Н. Малков писал в журнале «Театр и искусство».
«Когда смотришь Шаляпина в роли Еремки, испытываешь смешанное чувство: с одной стороны, радуешься новому образу, созданному с такой поразительной правдой, с другой стороны, сожалеешь, что столь ценная художественная работа произведена над музыкальным материалом, совершенно не заслуживающим такой чести. Только талант Шаляпина может искусственно оживить это по заслугам забытое произведение. Развитое музыкально-эстетическое чувство современного слушателя совершенно не переносит безвкусицы, вульгарности и, главное, специфического псевдорусского стиля оперы Серова, тем более, что все эти коренные недостатки сопряжены еще с чисто дилетантской фактурой произведения. Единственным светлым пятном „Вражьей силы“ является картина масленичного разгула, набросанная талантливой рукой, но и она кажется значительно поблекшей после „Петрушки“ Стравинского».
Признавая, что Еремка в исполнении Шаляпина — «чудо, доступное только гениально одаренному артисту», Н. Малков все же приходил к выводу, что роль эта, лишенная движения образа, не дает возможности достичь таких высот, которые характерны для иных его созданий.
Так или иначе, спустя тринадцать лет после первого исполнения партии Еремки в Москве, Шаляпин вновь вернулся к ней и пел во «Вражьей силе» в последующие годы с неослабевающим успехом.
Чем может быть объяснено обращение во время войны с Германией к опере Серова? В известной мере оно вызвано желанием расширить репертуар за счет произведений русских композиторов. Артист в предвоенные годы задумывался о партии Сакса в «Мейстерзингерах». Это было бы его первое обращение в театре к творчеству Вагнера. Но в условиях военного времени не могло быть и речи об опере немецкого композитора. Мечтал Шаляпин о создании оперы об Эдипе. Мечтал сыграть и спеть партию Василия Буслаева, задумывался о Степане Разине. Он вел переговоры с Горьким, как возможным либреттистом, и Глазуновым, которого просил писать музыку к «Разину». В опровержение неосновательных разговоров о том, что он не ищет новых партий, не стремится к расширению своей афиши, Шаляпин неустанно искал возможность создания новых образов. Ему не удалось осуществить ни одного из этих намерений. Между тем образ Еремки, необычайно яркий и сочный по колориту, продолжал оставаться значительным для Шаляпина. По всей вероятности, он понимал известную устарелость произведения и примитивность композиторского письма, но новинки в духе Стравинского были бы ему явно чужды, даже враждебны. Он воспитался на творчестве Глинки, Даргомыжского, Мусоргского, Римского-Корсакова. Отступаться от них он не имел желания. И, выбрав «Вражью силу», он не сделал ошибки: его Еремка и в 1915 году потрясал необычайной художественной, жизненной силой.
Весною 1916 года Горький предпринял создание мемуаров Шаляпина.
Мысль о воспоминаниях давно занимала артиста, в прежние годы неоднократно появлялись небольшие очерки, посвященные детству и юности, написанные со слов Шаляпина разными журналистами. Эти воспоминания публиковались в газетах, перепечатывались в других и получали широкое распространение. Никогда артист не опровергал этих публикаций, не оспаривал изложенные в них факты. Судя по всему, эти отрывочные воспоминания действительно записывались с его слов и даже предварительно показывались ему. Однако они были очень кратки и воскрешали только канву биографии артиста.
Теперь возникло намерение написать настоящие воспоминания. Было ясно, что Шаляпин один не сумеет сделать этого. Надумали сделать так: Шаляпин в присутствии Горького станет рассказывать стенографистке историю своей жизни, затем стенограммы обработает Алексей Максимович. В сущности, должна была возникнуть рукопись, созданная двумя авторами: Шаляпиным и Горьким.
В июне 1916. года Горький и Шаляпин уехали в Крым и поселились в Форосе. Там Шаляпин рассказывал о своей жизни, нужно думать, руководясь наводящими вопросами своего будущего редактора. Эта работа продолжалась и осенью в Петрограде, причем рассказ был доведен до начала мировой войны, то есть до 1914 года. Затем Горький взялся за обработку стенограммы, с тем, чтобы публиковать мемуары в издаваемом им журнале «Летопись».
В письме к дочери Ирине Федоровне Шаляпин писал из Фороса: «Я […] буду писать книгу моих воспоминаний, а он (Горький — М. Я.)будет написанное редактировать». Горький в те же дни писал И. Ладыжникову:
«Работа — расползается и вширь и вглубь, очень боюсь, что мы ее не кончим. Напечатано 500 страниц, а дошли только еще до первой поездки в Италию. Я очень тороплюсь, но — существует непобедимое техническое затруднение: барышня может стенографировать не более двух часов, а все остальное время дня, до вечера, у нее уходит на расшифровку. Править я, конечно, не успеваю. Федор иногда рассказывает отчаянно вяло и тускло, и многословно. Но иногда — удивительно! Главная работа над рукописью будет в Питере, это для меня ясно». А спустя несколько лет, когда произошел конфликт по поводу этой книги, он же писал Шаляпину, воскрешая историю мемуаров: «Возникли они по моей инициативе, я уговорил тебя диктовать час в день стенографистке Евдокии Петровне, диктовал ты всего десять часов, не более, стенограмма обработана и редактирована мною, рукопись написана моей рукой […] „Записки“ твои на три четверти — мой труд».
Это во многом соответствует действительности. Вышедшие мемуары настолько явно носят на себе след работы писателя, что нет сомнений в совместном авторстве. Об этом же свидетельствует и рукопись, написанная рукой Горького.
«Страницы из моей жизни» общеизвестны. Это не только надежный источник для биографии артиста, но и правдивая повесть о мальчике из социальных низов, поднявшемся до высот мировой славы.
Творчество артиста и его художественные размышления представлены здесь в меньшей мере, чем его жизнь. И это понятно — более сложная задача ни Шаляпиным, ни Горьким в ту пору не ставилась. Для ее решения потребовалось бы иное время, иные условия, а не кратковременное пребывание на юге Крыма и встречи в Петрограде. Горький до Фороса знал эту жизнь досконально — и не только знал, но одновременно воспринимал ее как удивительно схожую с его собственной. Он мог многое досказать на основе своего пути странствий.