Чтение онлайн

…Пока мать лежала в больнице, пока врачи высказывались обнадеживающе-туманно, Анна, да и все близкие, уверены были: Римма Сергеевна выкарабкается. Она ведь железная леди! Стоит ей выйти из больничной палаты, как она сразу станет прежней, бодрой, подтянутой, несгибаемой. Но этому заблуждению суждено было развеяться.

Римма не стала прежней, даже когда вернулась домой. Правая сторона ее тела, как и лица, отказалась ей повиноваться, правый глаз остался незряч, речь невнятна. Она не могла больше работать, не могла обслуживать себя, едва ходила – Вадим Борисович на руках внес тещу в квартиру, с нелепой отчетливостью припомнив, как после ЗАГСа рвался нести Анечку по этим же стертым ступенькам вверх, а Римма Сергеевна брюзжала, доказывая, что это, мол, мещанский обычай. Так он и не взял на руки свою воздушную, в тюлевых воланах и оборках, невесту, а теперь вот тащит этот несчастный, нелепый костяк… Теперь-то она молчит, не возражает.

Вадим отогнал злые мысли, бережно доставил Римму в ее комнату, уложил в постель.

– Ну, мне пора. Выздоравливайте поскорее! – громко, словно говорил с иностранкой или с глухой, пожелал он теще. Анна принялась суетиться, взбивать подушки, а Вадим, притворив двери, потряс головой и покрутил кистями рук – совершил, короче говоря, те жесты, что выдают внутреннюю неловкость. Он прокрался к выходу – хорошо бы улизнуть сейчас незаметно, избежать очередной тяжелой сцены. Хотелось повидать сына, но раз его нет дома…

– Уже уходишь?

В голосе Анны не звучало привычной уже язвительности, он был усталым, бесконечно усталым.

– Мне пора, вообще-то… Но, если надо, я…

– Я хотела тебя попросить, завтра приезжает Нина, так не мог бы ты…

– Да, я ее встречу. Конечно.

– Спасибо.

Вроде все уже было сказано. Вадим помялся с ноги на ногу, потом все же решился, вынул из кармана сверток.

– Это тебе. Деньги. На первое время…

– А, спасибо.

…Только на вокзале Вадим вдруг спохватился, что знать не знает, как выглядит сестра жены. Он с ней не был знаком. Анна с сыном пару раз ездили к ней в гости – погостить, Москву посмотреть. Вадим ни разу с ними так и не выбрался. Припомнил, что вроде бы в гостиной на пианино стояла примелькавшаяся фотография – две очень похожие друг на друга девушки. «Это снимок с Ниночкиного выпускного», – пояснила как-то Анна. Она на фотографии получилась очень хорошенькой и лукавой, потому и поставила ее на видном месте. Нина же казалась скорее печальной, платье на ней было не очень подходящее для сентиментального прощания со школой – маленькое черное платье, очень взрослое и строгое, а красные коралловые бусы, обвившие шею, вызывали смутную тревогу. Какая она теперь – столичная жительница, журналистка, модная штучка?

И все же он узнал Нину Алексеевну в толпе, моментально запрудившей платформу. Она была похожа на Анну, такая же худенькая, большеглазая. Но пышные вьющиеся волосы Нина стригла, носила очки с темными стеклами и одевалась иначе. Анна никогда не позволила бы себе надеть такие мальчишеские джинсы и ветровку бешено-оранжевого цвета, как у дорожных рабочих, Анна любила строгие костюмы, и чтобы блузочка, туфли, сумка – все было в тон, Анна не выходила из дома без макияжа. Лак на ногтях совпадает с цветом губной помады, тщательно подмазанное лицо, капля хороших духов. А Нина, казалось, вообще не пользовалась косметикой, и губы у нее были свежи без подкраски, улыбка искренняя. От нее веяло чистотой и лавандовой свежестью, и было в этом запахе нечто стародевичье.

А глаза у нее веселые. Веселые глаза – вот что отличало Нину от сестры и матери. И было в ней что-то, чего не было в них, словно она не только надеялась на лучшее, что вообще присуще людям, даже самым отчаявшимся, но уже сейчас жила в этом лучшем, которое уже наступило. Преодолев секундное замешательство, Нина быстро нашла нужный тон, заговорив с Вадимом так легко, словно знала его всю жизнь, деликатно и умело («Работает в журналистике? Оно и видно») расспрашивала о том, как живет младшая сестра, как чувствует себя мать, как сын, как «сам хозяин». Обычно немногословный, угрюмоватый, Акатов не успел заметить, как сказал ей больше, чем хотел, но и заметив, не ощутил досады. Высадил Нину Алексеевну у подъезда, извинился, что не сможет подняться, дела-дела, а разворачиваясь, увидел в зеркало – она помахала ему рукой, как девчонка.

– Хорошая баба, – то ли сказал, то ли подумал он и с удивлением ощутил: в груди словно распахнули форточку, стало легко и прохладно. Словно другой жизнью повеяло, подумал он. Другой жизнью, которая могла бы принадлежать нам всем. Если бы… Если бы что?

– Вадим даже не поднялся? Вот невежда, – такими словами встретила долгожданную гостью Анна Алексеевна, но тут же опамятовалась, бросилась ей на шею: – Добро пожаловать домой, сестренка…

Нина вернулась в родительский дом, как возвращаются после приятного, но утомительного путешествия. Знакомая прохлада комнат, знакомые запахи – книжной пыли и паркетной мастики. Только свет потускнел, но это не страшно, нужно просто вымыть окна и повсюду ввернуть лампочки поярче, и для всех найти улыбку и доброе слово! От Нининого смеха зазеленел и приободрился даже загнувшийся было без полива столетник. Переодевшись в яркий спортивный костюм, она ловко балансировала на подоконниках, сметала по углам паутину, ухитрялась находиться сразу повсюду. В спальне заботливо поправляла матери подушки, в гостиной шепталась с сестрой, стряпала на кухне борщ, а подвернувшегося в коридоре племянника погладила по плечу мимоходом – ишь, как вырос!

– Куда поступать собираешься, юноша?

– В юридический, – ответила за него мать.

– В театральный, – бухнул Сережа.

– Я смотрю, согласие сторон пока не достигнуто, – покивала Нина. – Такое бывает. Ань, да не смотри ты на мальчишку, как на Гитлера!

– Тебе легко говорить, – всхлипнула Анна Алексеевна. – А мальчишка совсем от рук отбился, обнаглел, пользуется тем, что бабушка больна, что отец из дому ушел, и все на мне, на мне! Ты знаешь, я…

Продолжения разговора Сергей не слышал – Нина потянула мать за рукав в другую комнату, заворковала что-то, утешая. А за ужином ему преподнесли сюрприз – предложение ехать вместе с теткой в столицу, попытать там счастья. Ну да, большой город, соблазны, опасности… Но ведь мальчик будет под присмотром!

– Вот только как Вадим на это посмотрит? – озаботилась было Нина, но Анна беспечно махнула рукой:

– Предоставь это мне.

Ей неловко было в этом признаваться самой себе, но она ощутила облегчение. Присутствие в ее жизни взрослого сына, бремя ответственности за его будущее тяготило Анну.

…Нина Алексеевна приехала встречать племянника на вокзал, что было, конечно, весьма любезно с ее стороны – ведь поезд прибывал на рассвете. Она весело и искренне расцеловала Сережу, обдав волной легкого, свежего аромата, и повела племянника сквозь вокзальную толпу на улицу.

– Здесь наше суденышко пришвартовано, – пояснила она, когда Сережа свернул было ко входу в метро.

«Суденышком» оказался кругленький ярко-желтый автомобильчик. Устраиваясь на переднем сиденье, Сережа с удовольствием подумал, что такую машину могла выбрать только женщина с чувством юмора. Впрочем, вела машину тетка средне – с ученической старательностью, чрезмерно пристально и напряженно. Когда притормозили у светофора, рядом с ними остановился автомобиль – иссиня-черный, как грачиное крыло, и огромный, как танк. За рулем сидела девица, похожая на кинозвезд. На заднем сиденье томно развалились два помятых молодых человека, один, не таясь, пил из горлышка бутылки что-то зелененькое. На них смотреть было неприятно. Зато девица почувствовала на себе Сережин взгляд, сдвинула на кончик носа темные очки и лихо подмигнула. Парень почувствовал, что его физиономия сама по себе расплывается в дурацкой, счастливой ухмылке, но тут светофор перемигнул, иссиня-черный автомобиль взревел и скрылся из виду, и Сергею пришлось заново вникать в дружеский треп тетки. Кажется, она говорила, что накануне в редакции журнала был аврал, что всем пришлось туго, но номер наконец-то сдан, и теперь она просто мечтает отоспаться.

– Как там Римма, Сережик?

– Все так же. Никаких улучшений… но и хуже не становится.

– Мама, должно быть, замучилась?

Сергей неопределенно кивнул. Отец все же раскошелился на сиделку. Ширококостная, широколицая, женщина приходила с утра – отчего-то ни с кем не здороваясь. Умывала свою подопечную, прибирала ее, кормила завтраком. Заканчивалась ее вахта поздним вечером, и уходила она, не прощаясь, а чаще оставалась ночевать на узкой и жесткой кушетке в комнате Риммы… Она говорила так мало, что Сережа думал – не глухонемая ли? Но как-то услышал, что сиделка рассказывает Римме какую-то историю из своей жизни, а больная отвечает ей теми гукающими и шипящими звуками, что остались ей взамен человеческой речи. Эти две женщины, казалось, вполне понимали друг друга, тем более что сиделка тоже произносила слова так, будто они состояли из одних только согласных. А мать боялась сиделки, ее угрюмости и молчания, и, вероятно, чувствовала себя лишней в собственном доме. Отец же заходил редко и боялся смотреть сыну в глаза, только совал деньги. Но об этом он не стал говорить тетке, тем более что они уже приехали.

Квартирка у Нины была в две комнаты – маленькая после провинциального раздолья. В прихожей не развернуться, балкон в длину два шага, в ширину полтора. Но светло и просторно, потому что мало мебели, мало вещей, нет ни ковров, ни тяжелых штор, ни диванных подушек. И пахло приятно, и вообще, казалось, что живет тут юная, легкая на подъем девушка.

– Вот это будет твоя комната, осматривайся, осваивайся, прими душ с дороги, завтракай, чем сыщется, – скороговоркой пробормотала Нина. У нее слипались глаза, аврал давал о себе знать. – Я посплю, ладно? А проснусь, сходим куда-нибудь.