Чтение онлайн

Метрах в пяти от камня, где сидел Барятинский, оба горца остановились. Вокруг командующего сгрудились генералы. Они жадно разглядывали имама. Позади генералов лес берез и… людей. Только небольшая площадка, где стояли Шамиль, Юнус и переводчик, была свободна. Стрелки часов показывали ровно четыре пополудни. Имам не теряет самообладания. Он полон достоинства, правая рука опирается на эфес шашки, голова наклонена: говорите, мол, я готов слушать.

— Шамиль, ты не принял условий, которые я тебе предлагал, и не захотел приехать ко мне в лагерь, — сказал ему командующий, — теперь я приехал за тобой.. За одно тебе ручаюсь, — это за личную безопасность твою и всего твоего семейства.

Имам ответил не сразу, но мудро, как опытный дипломат:

— Как и мед, если его часто есть, надоедает, так и все на свете надоедает, мне надоели эти 30 лет войны. Я рад покончить с нею и жить теперь мирно.

Говоря это, вождь горцев надеялся, что Барятинский оставит его в покое или разрешит выезд с семьей в Аравию. Но имаму сказали, что участь его в руках царя.

Переговоры продолжались не более 35 минут. Стремительно двигался карандаш в руках академика живописи Теодора Горшельта. Командующего и его приближенных он знал хорошо. В крайнем случае их можно было дорисовать потом. Главное для него было изобразить Шамиля, Юнуса, а также переводчика. Художник хотел запечатлеть не только их лица, позы, одежду, но прежде всего мысли, переживания.

Когда главное было сделано, Барятинский встал, ему подвели лошадь, и он уехал в свою ставку. За фельдмаршалом без особого удовольствия двинулся штаб. Лишь только командующий скрылся в лесу, наступила разрядка. Шамиль устало опустился на камень, где только что сидел Барятинский, и задумался. Кругом толпились солдаты, хотя трубачи и барабанщики настоятельно звали их в строй.

— Так вот он какой, Шамиль!

Огромное любопытство тянуло солдат к человеку, сидящему под тенью берез. Ни один из них не проявлял по отношению к вождю горцев никаких знаков неприязни. Вероятно, кроме прочего, на их чувства влияло и то, что этот знаменитый горец хорошо относился к русским солдатам, которые, не выдержав каторжного режима царской армии, перебегали к нему. Было известно, что часть перебежчиков не покинула имама до конца. Вместе с последними мюридами они отчаянно сражались за последнюю цитадель Шамиля.

Старшие офицеры Лазарев, а затем Евдокимов предложили имаму переехать в резиденцию, отведенную ему в лагере, где стояли войска. Горец сел на коня и в сопровождении офицеров, переводчиков и эскадрона драгун поехал вниз. Рядом с дорогой кое–где лежали трупы мюридов и солдат, и снова повсюду стояли войска. Все хотели близко увидеть Шамиля. На сей раз никто не кричал, все были безмолвны, понимая неуместность какого-либо выражения восторга.

Шамиль беспрестанно просил пить. Увидя, что солнце идет к закату, он попросил и разрешения помолиться. В лагерь имам приехал поздно вечером.

26 августа на Кегерских высотах совершено было благодарственное молебствие. Солдаты, как, может быть, никогда в жизни, громко кричали «ура!», стреляли пушки. Это, подобно раскатам грома, уносилось далеко–далеко в горы, как бы извещая всех об окончании войны. А. Барятинский в эти минуты подписывал телеграмму царю России Александру II: «Гуниб взят. Шамиль в плену и отправлен в Петербург».

Царское правительство отнеслось к Шамилю благосклонно и предупредительно. Бывший имам находился в России 10 лет, и все эти годы, до самого выезда в Аравию, жизнь его во всех отношениях была вполне обеспеченной. В Калуге, куда Шамиль прибыл на постоянное жительство, ему предоставили трехэтажное здание в центре города (ныне там 8–летняя школа) и небольшой сад. К его услугам были карета, кучера, повара, переводчики. Шамиль и его семья получали на расходы в год 20 тысяч рублей серебром. Любая просьба исполнялась быстро. В честь пленного дагестанца устраивались балы, приемы, вечера, скачки. Шамиль имел право переписываться с любым лицом, вплоть до военного министра России. Он имел также право вступать в контакт с кем пожелает. Шамиль посетил окрестные места Калуги, Москву, Петербург, Кронштадт. Ему доставлялись газеты, в том числе и русские, выписывались книги, которые имам хотел иметь в домашней библиотеке. Распорядок дня и другие правила — когда вставать, есть, совершать поездки и так далее — составил сам Шамиль по своему желанию и разумению. Умерших могли похоронить в Калуге или, как это было с дочерью Нафисат, за счет казны отправить в Дагестан. Сыновьям и дочерям имама давалась возможность получить образование, а один из сыновей — Мухаммед–Шеффи поступил на царскую службу и дослужился до чина генерала.

Но плен есть плен. Какие-то ограничения все же были. К примеру, переписка проверялась цензурой, а в некоторых случаях письма Шамиля редактировались. Свидания с посторонними лицами происходили непременно в присутствии пристава или переводчика. Далее чем за 30 верст от Калуги дагестанцам ездить не разрешалось, если это не предусматривалось «расписанием». Запрещено было Шамилю и возвращаться на родину. Закономерен вопрос: почему Шамиля, 25 лет воевавшего с царской Россией, не казнили, не сослали, скажем, в Сибирь или вообще не изолировали? Более того, в каждом городе, через который проезжал этот человек (по пути в Калугу), ему устраивали шумные встречи, на которых произносили речи, вручали подарки и затем, обычно, следовали теплые проводы. В Чугуеве сам император удостоил его вниманием.

Простым людям Шамиль казался человеком, который хотел избавить горцев, таких же, как и они сами, тружеников, от господ. По России тогда имели хождение самые различные легенды и рассказы, были и небылицы, в которых имам представал народным героем. Видимо, их сочиняли солдаты, вернувшиеся с Кавказской войны. Как бы то ни было, простой народ относился к дагестанцу с неподдельной симпатией.

Царскому правительству приходилось учитывать и тот факт, что, невзирая на поражение восстания, дагестанский народ не отвернулся от Шамиля, а всю вину переложил на наибов, которые «предали имама генералам за мешок золота».

Правительство не могло не учитывать и то, что с окончанием Кавказской войны не исчезли идеи освобождения от ханов, беков и от колониального режима. Коль скоро так, то в любое время имя Шамиля могло стать знаменем борьбы. Царь и его окружение понимали, что оттого, как они будут относиться к бывшему имаму, события в Дагестане, как стрелка чуткого барометра, будут клониться то в одну, то в другую сторону.

Некоторые страны Запада, в том числе Англия и Франция, в годы борьбы горцев за свою независимость находились во враждебных отношениях с царской Россией. Поэтому европейской общественности Шамиль преподносился как борец против их общего врага. Кроме того, имя Шамиля было популярно в Италии, Германии и США, где складывались самостоятельные государства. Со всеми этими факторами Петербургу также приходилось считаться. Вот, пожалуй, по этим причинам царское правительство поступило с Шамилем так, а не иначе: не казнило, не сослало, не изолировало, а держало в Калуге, введя в его жизнь лишь некоторые ограничения.

Я специально ездил по некоторым местам в России, где бывал Шамиль. Видел дома и дворцы, заводы и фабрики, сады и библиотеки, которые посетил дагестанец. Шагал по улицам, по которым век назад ходил Шамиль, садился на скамью в тени деревьев парка, где любил отдыхать Шамиль, стоял на берегу Оки, откуда он глядел на реку и уходящие дали, вспоминая, вероятно, потерянную Родину. Посетил я и старинную больницу Калуги, где Шамиль в 1859 году случайно встретился с раненым дагестанцем. Я также познакомился в лечебнице со своим земляком, но не больным, а видным ученым, врачом. Заходил Шамиль и в гимназию, где учились русские дети. Ныне там институт. И там я нашел своего земляка — он руководил одной из кафедр института.

Но достаточно воспоминаний! Не будем забегать вперед, а продолжим повествование о тех событиях, на которых мы остановились в предыдущем рассказе.

25 августа 1859 года в четыре часа пополудни на Гунибе закончилась Кавказская война — после 25 лет борьбы Шамиль сложил оружие. Поздно вечером того же дня пленник спустился в Средний Гуниб, а затем к лагерю царских войск на Гудул–майдане, где для него была приготовлена суконная палатка и ужкн, состоящий из плова и чая.

Шамиль был взволнован до предела. Подполковник Алибек Пензулла–ев, приставленный к нему, как мог утешал его. Успокоился Шамиль лишь тогда, когда отправил весточку в Гуниб. Глубокой ночью принесли медвежью шубу. Подарок от князя Барятинского — объяснили ему. На следующий день с Гуниба спустились Кази–Магомед, Мухаммед–Шефи и другие члены семьи. Женщины шли с закрытыми лицами. Слухи, будто у Шамиля имеется пять миллионов рублей серебром, оказались выдумкой. У вчерашнего имама не нашли даже хорошего белья. Всех пленников заново обмундировали. И, как вспоминал впоследствии зять имама Абду–рахман, «тогда впервые мы могли стряхнуть с себя вместе с боевым пылом и ту не поддающуюся описанию грязь, которая наслоилась на нас в течение 5–6 месяцев, протекших со времен падения Ведено». Шамиль все время беспокоился о книгах, так как большую часть личной библиотеки растащили еще перед осадой Гуниба.

На Гудул–майдане в присутствии Шамиля состоялся парад войск. , Князь Барятинский поблагодарил солдат — и скалы Кегера и Гуниба огласились громом орудийных залпов.

Утром 27 августа пленника и его семью повезли в Темир–Хан–Шуру. Их сопровождали два эскадрона драгун, батальон пехоты и две сотни Дагестанского полка — всего приблизительно одна тысяча человек. Лично к Шамилю приставили полковника Трамповского. Предостережения не были излишними. Где-нибудь на 125–километровом пути от Гуниба до Темир–Хан–Шуры фанатичная толпа могла попытаться отбить Шамиля. Но этого не случилось, хотя, как рассказывал один из очевидцев, «отовсюду выходили навстречу тысячами горцы и женщины..» Последние оплакивали имама, а мужчины целовали полы его черкески. Многие старались, держась за уздечку лошади, как можно дальше от аула проводить дорогого человека. Так было в Куппе, Хаджал–Махи, Левашах, Ур–ме и Дженгутае. В последнем Шамиль почувствовал себя плохо; боялся, что отравили. Но русский доктор дал какие-то капли, и скоро боль прошла. Шамиль был очень благодарен ему.