Чтение онлайн

Нравится, приятель? Как себя чувствуешь, ничего? Это тебе за того парня, хромого, который изо всех сил пытался что-то изменить и рехнулся, и за женщину, которая тоже пыталась что-то изменить и бросилась с трапеции из-под купола цирка. И за сломленного иезуита, и за девочку, которую в детстве продали в бордель, и за твоего Марко Поло, мать его, и за твоего гребаного Илью-пророка, и за всех этих бедных долбаных людей, которые купили билеты в цирк, – они все пытались хоть что-то изменить, ну хоть что-то, хотя бы немного, а ты в это время, поджав хвост, жался у края арены, задолбанный бухлом и хреном, а ты в это время выпрашивал бухло и хрен, сопел и чесался, дергался и кривлялся в своих чертовых затрепанных костюмах, изображая самозванца. Но самое главное, приятель, это тебе за Маленького Гоби, давай его так назовем, не Большой, а Маленький, этот парень был как дитя, никого в жизни пальцем не тронул. Ты ведь о них обо всех говорил, да? Так она была тщеславная истеричка, а он думал, что станет героем, ну и что, черт возьми? Что ты, мать твою, сделал, по-твоему, со своей жизнью? Хромой понимает, что он не герой, а его подруга понимает, что все испортила, генерал пытается что-то сделать и на этом сломался, и Ламеро пытается и в конце концов сломался, а Маленький Гоби, он вообще ничего не делает и ему сносят башку, и что, твою мать, ты делаешь все это время? Да ничего, ты даже не пытался, палец о палец не ударил, не то что Ламеро, или генерал, или хромой и его женщина, ты просто просиживал штаны и ничего не делал, вообще ничего. Меня от тебя тошнит, приятель. От тебя и твоего дерьма. От тебя и твоего вечного вранья. От тебя, и твоей самонадеянности, и твоей вонючей жирной задницы, и твоих долбаных речей, и твоих святых, и твоего вранья. Да как ты смеешь говорить о других, если ты прожил жизнь как последнее дерьмо? Всю жизнь врал и притворялся, а теперь сидишь здесь как не фиг делать? Кто, твою мать, ты, по-твоему, такой, что всем врешь, всем кругом? Клоун в роли Господа?

Герати, все еще лежа на спине, икнул. Он облизнул губы и стер кровь с носа. Попытался опереться на локоть.

Квин плюнул на него.

Ну давай, говори, ты, слюнявый старик. Говори.

Нет.

Что – нет?

Ничего.

То есть как ничего?

Прости, племянничек. Мне очень жаль.

Да, черт возьми, как же иначе. Тебе жаль, и так и надо, что тебе еще остается, и сам ты просто жалкая куча дерьма, хоть и пытаешься это скрыть.

Нет, не это, племянничек. Ты не понимаешь. Мне не этого жаль, мне жаль, что тебе нельзя ответить. Мне жаль, что в твоих вопросах нет никакого смысла.

Что за черт, должен же ты сказать хоть что-то в свое оправдание.

Нет.

Ничего?

Ничего.

Что это значит – ничего?Совсем ничего? Просто ничего? Ты прожил на свете шестьдесят пять лет, и ты – пустое место? Тебе нечего сказать? Ни одного гребаного словечка?

Нет.

Почему нет, твою мать?

Потому что жаба и матка похожи по форме. Сейчас еще рановато, но, когда станешь постарше, посмотри, какая кожа у тебя на руках. Посмотри на серую воду, которая остается после того, как вымоешь голову.

Что ты хочешь сказать, приятель?

Я скажу тебе. Но сначала я тебе кое-что дам.

Герати застонал. Он подтянул к себе руки и ноги и в конце концов кое-как сумел подняться. Через секунду он уже ковылял в дом, а потом вернулся с черной шляпой-котелком в руке. Он протянул шляпу Квину, а тот размахнулся и швырнул ее в море. Шляпа взлетела в воздух, на миг зависла и скользнула вниз вдоль скалы в воду, а за ней погналась стая чаек. Квин покачивался вперед и назад, кивая в такт головой.

Сядь, велел Герати.

Что?

Я сказал, сядь.

Квин сел. Руку у него до сих пор саднило. Квина все еще трясло, но больше всего его раздражало то, что Герати совершенно невозмутим. Его дядя большим пальцем ткнул через плечо.

Это рыбацкая деревня.

Я, черт возьми, знаю, что это такое.

Да ну. Тогда ты знаешь, что такое О-Бон. Знаешь, кто такой Нитирен.

Квин промолчал.

Что? Знаешь?

Нет.

Значит, ты не понял того, что тебе следовало бы понять тогда в баре в Бронксе. Что ж, слушай меня. Рыбаки закидывают и чинят сети, штормы и приливы сменяют друг друга. Так бывает здесь большую часть года, и ни о чем другом люди не думают, больше им просто и думать не о чем. Но раз в году все меняется. На середину лета приходится день, который называется О-Бон, Празднество Мертвых – время, когда призраки возвращаются в тот мир, который они знали при жизни. Крестьяне угощают духов рисом и саке, они ликуют, ведь это призраки их друзей и родственников. Они беседуют, вспоминают, и так проходит день. Так все идет честь-честью, пока не наступит тьма, и тогда в деревне гасят все огни. Почему? Потому что в этой тьме бродят призраки. Они здесь, они хотят остаться в земном мире. Они не хотят уходить.

Жители собираются на берегу. Юноши поднимают на плечах храмовый алтарь и несут его в воду. Старики спускают на воду маленькие бумажные кораблики и поджигают их, чтобы те унесли с собой неугомонные воспоминания.

Алтарь начинает яростно трястись. Духи отвернулись от утлых суденышек, которые им предложили. Лучше они останутся в деревне, во тьме домов, где жили прежде. Они не спешат вернуться в бездну.

Перед алтарем, зайдя в воду по грудь, стоит человек – заступник, который должен обратиться лицом к морю и потребовать от мертвых оставить обитель живых – громким голосом, способным заглушить плач десяти тысяч страдающих душ. Он должен перекричать вопли мертвых, вой ветра, мольбы всех призраков, которых когда-то знали мужчины и женщины этой деревни. Он должен найти в себе силы, и говорить громко, и победить.

Герати широко раскинул руки. Его взгляд остановился на парящей в воздухе чайке. Завораживающий, монотонный напев поднимался над террасой, буддистское песнопение с неразличимыми словами, все набиравшее и набиравшее силу, и мощь, и ритм. Поскрипывали сосны, шумел прибой. Неожиданно пение оборвалось, и чайка улетела. Герати опустил руки.

Как будто ничего и не было, прошептал он. Алтарь больше не сотрясается на плечах юношей. Горящие кораблики, которые пустили старики, уплывают по темным водам. Мертвые спят, а живые ставят паруса и рыбачат в море. Опасный ритуал завершен.

А Нитирен? Безвестный монах, который жил в тринадцатом веке. Он ютился в одиночестве, незаметно, где-то на этих островах в те времена, когда в Азии правил Князь Князей, Князь всех племен, воинственный конник, столь бесстрашный и несгибаемый, словно в нем воплотилась сама воля пустыни.

Однажды Князь изучал свою империю и решил, что нужно завоевать эти несколько маленьких островов у побережья Азии, не ради обогащения его, но исключительно ради симметрии карт.

И вот Кубла-хан приказал построить флот, способный перевезти сотню тысяч его лучших конников. Кто, кроме жителя пустыни, построил бы величайший в истории флот из соображений симметрии?

Япония и не надеется победить армию величайшего в мире царства. Император удаляется в уединенную обитель, чтобы сочинить стихотворение, его генералы полируют мечи и диктуют любовные письма. Торговцы рисом закапывают золото, крестьяне рожают и умирают, дамы вздыхают над своими нарядами.

А безымянный монах без устали бредет по пыльной дороге на юг, к берегу, с которого непобедимые конники хана хлынут на Японию.

И вот приходит день, когда на горизонте показывается флот. Японские войска быстро строятся и перестраиваются – перед тем, как разбежаться. Генералы с честью делают харакири. Император созерцает закат из своего храма в горах. Столица охвачена пожарами и грабежами. Побережье пустеет. На много миль вглубь страны нет никого.

Кроме одного человека, который с трудом бредет в лучах заходящего солнца. Уже совсем стемнело, когда он добрался до берега, проковылял по песку и уселся у воды, впервые за много дней дав себе отдохнуть. Он складывает руки на коленях и склоняет голову – маленький человек, невидимый во мраке, лицом к лицу с лесом мачт.

В глухую полночь поднимается ветер. Натягиваются якорные цепи кораблей, а ветер крепнет, ярость его растет, растет вселяемый им ужас, пока не превращается в один невыносимый кошмар, рожденный сознанием одного человека.

Наутро небо ясно, горизонт чист. Море снова опустело. Божественный ветер, камикадзе,полностью уничтожил великолепный флот Кубла-хана и его великолепных конников.

Спустя много лет ученики Нитирена спрашивают его, чем объяснить такое чудо. Нам не поверят, говорят ученики.

Да, не поверят, отвечает Нитирен, но вы все равно должны сказать им правду. Вы должны сказать, что однажды один человек мечтал о том, чтобы поднялся ветер, что он мечтал об этом и желал этого всем сердцем, и ветер действительно поднялся.