Чтение онлайн

Но тут Гоша послушал «бешеного» сына. И принял сторону младшего против старшего. Мир был заключён. Очень ненадолго. В 1150 году волынцы выгнали Гошу из Киева и попытались выгнать Торца из Переяславля.

Мда… Торец своей «изменой отцу родному» показал всем на «Святой Руси» возможность принципиально новой ситуации. Ну, и «новизна» попёрла со всех сторон. Волынцы, которые всегда с половцами враждовали, вдруг решили использовать их в качестве союзников. Подняли орду недавно осевших на Роси турпеев и повели их на Переяславль. Впервые в истории половцы пришли к городу с севера, со стороны Киева. Впервые половцы бились против суздальцев и бок о бок с волынцами. И впервые из Степи, с юга, от степных кочевий, подошли «чёрные клобуки» на помощь осаждённому Переяславлю, на помощь суздальцам.

Все — не на своих местах. Кстати, помощь от «чёрных клобуков», которыми летописцы называют торков и берендеев, позволяет предположить, что аванс за предполагаемый мятеж против Изи, они получили. И вот таким образом отработали.

На выручку и братец Андрей прибежал. На княжеском совете можно, конечно, над старшим братом и посмеяться чуть не до драки, но выручать надо. Торец усидел в Переяславле, волынцы оставили попытки захватить это «родовое имение» Мономаха. Княжество осталось под Гошиным сыном. Но ненадолго.

Ростислав Юрьевич («Торец») скончался 6 апреля 1151 года, рано утром в Великую Пятницу на Страстной неделе, и был погребён братьями Андреем, Глебом и Мстиславом в церкви Св. Михаила в Переяславле, близ дядей своих Святослава и Андрея Владимировичей.

…

Для меня, «здесь и сейчас», всё это — малопонятная и малоинтересная история десятилетней давности. «До меня — хоть потоп». А вот для Акима этот день — вторник 23 августа 1150 года, день Переяславльского боя — день личной катастрофы. О чём бы он ни говорил или думал, рано или поздно его мысли возвращались к тому «чёрному вторнику».

Тогда, исполняя приказ «верховного командования» — княжеского совета, собранного Изей Блескучим, он развернул свою сотню лучников реденькой цепью «перестрельщиков» перед левым флангом объединённого волынско-смоленско-черниговско-переяславльского войска. Утро было спокойное, суздальцы, оставив свой стан за Большим Змиевым валом, подходили медленно, с остановками. Тоже — вперёд выпустили «перестрельщиков».

Тогда «безделка» тянулась до полудня. А потом вдруг всё завертелось. После обеда какой-то перебежчик-«перескок» побежал с той стороны. Суздальцы кинулись его ловить, передовое охранение волынцев решило, что это — атака, ударило навстречу. Изя собрал второй военный совет за день. Выслушал советы, наплевал на мнения опытных воевод и двинул следом за Дозорным Полком основные силы. Уже начавшие уходить с поля, отступать в свой лагерь на ночлег отряды Долгорукого, развернулись в боевые порядки.

Солнце уже шло к закату, когда начался бой. Конные суздальцы и половцы вдруг, из неоткуда, из только что пустого пространства, покатились массой на левый фланг… Люди Акима не успели «отскочить», отойти за строй копейщиков. Смоленские стрелки там и легли. Большая их часть были порублены поодиночке в чистом поле.

Прошло десять лет, но для Акима этот день по-прежнему перед глазами. Он всё пытается как-то переиграть его, как-то найти упущенные возможности. «Если б я не велел передовой дозор поддержать, если бы не вперёд людей послал, а назад… Хоть на полста шагов…». У него до сих пор на глазах появляются слёзы. Картинка тех двух-трёх минут. Когда падали порубленные, поколотые, затоптанные конями его стрелки. Люди, которых он по одному собирал, годами учил. И не только стрелы пускать — всему учил. Жизни учил.

Стали. Только Аким их всех помнит — в лицо, по именам, по прозвищам, по привычкам.

Потом был разгром. Черниговцы побежали, «порошане» — торки с Поросья — побежали, переяславльцы — передались Долгорукому. Всё-таки пропагандисты Торца серьёзно поработали и на Роси, и здесь, в Переяславле.

Изя на другой стороне поля пробил-таки боевые порядки ратей Долгорукого. И обнаружил, что его армия бежит. Из волынской дружины, вошедшей вслед за ним в прорыв, из сечи, кроме князя, выбрались только двое.

Аким скрипел зубами, вспоминая, как уже в темноте отходили к Трубежу, мимо закрывшего ворота, переметнувшегося к врагам, Переяславля. Как он пытался собрать своих людей, подобрать своих раненых. Как сунулся к нему в этот момент светлый князь Смоленский Ростик и начал указывать — кого тащить, кого бросать. Аким тогда князю ответил… Хорошо, что словами, а не стрелой или саблей. Как потом выгребали на каком-то протекающем корыте вверх по Днепру…. Мимо ставшего вдруг враждебным Киева, из которого валом бежали беженцы.

Власть переменилась, и все, кто служил прежнему князю, для нового — или изменники, или военнопленные. Все пришлые, чужаки, лишённые защиты своего господина, для местных — добыча. И всё, что у них есть. И всё, что они сами есть.

Волынцы, бывшие в Киеве, пытались уйти на запад, конями. Смоленские и черниговские — просились в лодки.

Как не крути, а при отступлении стрелки идут в арьергарде. Аким — кадровый, «с конца копья вскормленный». Для него куча тактических решений — как дышать. Что бы он про своих начальников не думал. Стрелки шли последними.

Уже пройдя Киев, выше Подола, увидел на берегу, как компания мужиков насилует девчонку, а рядом пытается уползти какой-то приказчик, оставляя за собой кровавый след по песочку днепровского пляжа.

Не его дело, но… погони не было. Долгорукий сдвинулся от Переяславля только через несколько дней. А злости у Акима… На это на всё… Ну, он злобу и сорвал: стрелки дли залп, подошли к берегу и повторили. Кто из киян не убежал — из тех стрелы вырубили. Спасённых от лютой смерти страдальцев… ну, не бросать же на берегу — вкинули в лодейку и пошли дальше.

Девка зажалась в клубочек и, едва к ней любой мужчина подходил или просто смотрел на неё, начинала выть. Лодия полна мужей воинских… так что — непрерывно. А мужик, муж её, очухался, и кое-что успел рассказать. Прежде чем впал беспамятство.

Звали его Гостимил, и был он из ростовских купцов. Это было слышно по говору, и озлобленные разгромом смоленцы чуть не выкинули сразу чужака в реку. Но Аким успел услышать речи. И понять: «двойной предатель».

Летописи традиционно говорят о князьях. Князь такой-то пошёл туда-то, кого-то побил, что-то сделал… Сам, один, «без ансамбля»…