Шардик
Шрифт:
— Тебе уже лучше? — спросил Кельдерек, когда Горлан подошел чуть ближе.
— Какая, к черту, разница? — пробурчал тот, едва повернув голову.
— Поди сюда! — резко велел Кельдерек. — Ты зачем сюда пришел? В чем дело? — Не дождавшись ответа, Кельдерек встал, схватил мальчика за руку и повторил: — Ну же, скажи, в чем дело?
— Рады-радешеньки, что скоро в обратный путь, да? — Горлан задыхался от ярости. — Они либо счастливчики, которых ждут с распростертыми объятьями, либо полные идиоты, не понимающие, что никто их не ждет.
— Но ведь они домой возвращаются.
— Домой? Да у половины из них сроду не было дома! Иначе они бы здесь не оказались, верно?
— Продолжай, — сказал Кельдерек, не отпуская руки Горлана. — Почему они не оказались бы здесь?
— Да ты не хуже меня знаешь. Дети, на хрен не нужные своим мамашам, никогда не знавшие своих папаш, они сызмалу мыкают горе, а потом в один прекрасный день их продают за сорок мельдов, лишь бы спихнуть с рук, — как продали меня, — и для многих из них это лучшее, что с ними случилось, если не считать смерти. Рабы… да они с рождения были рабами, разве нет?
— В таком случае куда, по-твоему, они сейчас отправятся?
— Откуда мне знать, черт возьми? — раздраженно прорычал Горлан, немного напомнив себя прежнего. — Не удивлюсь, если в Сонную лощину. И вообще, отстань от меня. Я тебя не боюсь.
Забыв на берегу лесу с наживкой, Кельдерек поковылял обратно к хижине Дирионы. На пороге его встретила Мелатиса, одетая в свой йельдашейский метлан с брошью-эмблемой.
— Эллерот приходил, — сообщила она. — Бан собственной персоной. Пригласил нас на ужин и выразил надежду, что самочувствие позволит тебе явиться. Кроме нас, никого не будет, и он очень хочет увидеться с тобой, судя по чрезвычайной настойчивости приглашения, граничащего с приказом. — После паузы она добавила: — Эллерот немного подождал здесь, вдруг ты вернешься, ну и я… я воспользовалась случаем рассказать о наших с тобой отношениях. Скорее всего, он и без меня все знал, но тактично сделал вид, будто впервые слышит. Я поведала, как оказалась в Зерае, и рассказала про Бель-ка-Тразета. Он поинтересовался, что мы собираемся делать дальше, и я объяснила — попыталась объяснить, — что значит для нас смерть владыки Шардика. Я сказала, что ты твердо положил не возвращаться в Беклу.
— Вот это хорошо, — обрадовался Кельдерек. — Ты разговариваешь с ним и ему подобными вполне непринужденно, у меня так никогда не получится. Он напоминает мне Та-Коминиона, а с ним я всегда робел и терялся. Эллерот может нам помочь, но просить я не стану. Хотя я обязан ему жизнью, мне решительно не хочется предоставлять ни одному из йельдашейцев возможность сказать, что мне еще повезло остаться в живых. Но… но…
— Но что, милый? — спросила Мелатиса, легко касаясь губами его продырявленного уха.
— Ты недавно сказала, мол, бог укажет нам, что делать дальше, и у меня такое ощущение, что что-то важное произойдет еще прежде, чем мы покинем Тиссарн.
— Что именно?
— Не знаю, — улыбнулся Кельдерек. — Ведь это ты у нас ясновидящая жрица Квизо, а не я.
— Я не жрица, — серьезно возразила девушка.
— Тугинда сказала иначе. Впрочем, ты сама сможешь спросить у нее завтра вечером, да и у Анкрея тоже, коли на то пошло.
— «Знаете, сайет, барон, он завсегда говорил…» — начала Мелатиса, очень похоже изображая своего верного слугу, но умолкла на полуслове. — Ну ладно. А вот и Дириона. Давай-ка я переменю тебе повязку. Чем ты там занимался на реке, что так перепачкался? Не идти же к Эллероту в таком виде…
«До чего же приятно, когда комната хорошо освещена», — подумал Кельдерек, наблюдая, как слуга Эллерота зажигает лампы и выметает золу из очага. Со дня своего ухода из Беклы он впервые находился в помещении, где было так светло после наступления темноты. Конечно, яркие лампы не высвечивали ничего, кроме грязной, нищей обстановки (саркидский бан занимал похожую деревянную хижину на берегу, с двумя голыми комнатами на одном и другом этаже), но такое обилие света наглядно свидетельствовало о том, что Эллерот, как и следовало ожидать, привык проявлять по отношению к своим гостям щедрость, граничащую с расточительством, причем без всякого расчета на ответную услугу, судя по тому, что собравшееся общество состояло всего-навсего из Кельдерека, Мелатисы, Тан-Риона, еще одного офицера и Раду. Мальчик, хотя все еще бледный и изнуренный на вид, разительно изменился, как меняется музыкант, начиная играть на своем инструменте. Точно в старой сказке, несчастный малолетний раб вновь превратился в наследника саркидского бана, в юного аристократа, с самого детства наученного глубоко почитать своего родителя, учтиво обходиться с его офицерами, с молчаливым вниманием слушать разговоры старших и во всех отношениях соответствовать своему званию и положению. Однако никакого высокомерия в нем не проявилось: он с искренним волнением поговорил с Кельдереком о детях-рабах и погребальной церемонии на берегу, а когда слуга Эллерота, нарезав мясо для своего однорукого господина, собрался таким же образом обслужить и Кельдерека, Раду остановил его и сам взялся за нож со словами, что такая услуга ничто по сравнению с тем, что Кельдерек сделал для него.
Опытные слуги сделали все, что только возможно в походных условиях, чтобы ужин удался на славу: на стол подали рыбу (сам Кельдерек не наловил бы такой хорошей), запеченную утку, жилистую свинину с жерухой, горячие лепешки, козий сыр и взбитые яйца с орехами и медом. Вино, впрочем, было йельдашейское — густое и мягкое, — и Кельдерек внутренне улыбнулся при мысли об Эллероте, который, спешно выступая из Кебина по получении известия о своем сыне, все же нашел время распорядиться насчет запасов вина. В том, что Эллерот, несмотря на некую аристократическую отчужденность, наделен сердцем благородным и искренним, Кельдерек уже неоднократно убеждался и мог свидетельствовать жизнью; да и сам он не был настолько завистлив или низок, чтобы считать, будто богатство и роскошь непременно означают равнодушие к нуждам бедных людей. Будучи аристократом, Эллерот неукоснительно выполнял все обязанности аристократа по отношению к окружающим, причем относился к ним гораздо теплее, чем Та-Коминион или Гед-ла-Дан. Солдаты пошли бы за ним куда угодно, хоть в Уртские избоины. Тем не менее Кельдерек, при всей своей благодарности к этому человеку, забывшему о былой вражде и обращавшемуся с ним как с другом и дорогим гостем, по-прежнему находил что-то нерасполагающее в спокойном самообладании Эллерота, ровном, сдержанном голосе и способности ловко поддерживать с ним разговор, отвечая на его отрывистые, бессвязные высказывания в своей суховатой, бесстрастной манере. Он держался в высшей степени учтиво и предупредительно, но всем своим видом наводил Кельдерека на мысль о после просвещенной страны, по долгу службы принимающем полудиких чужеземцев. Не кроется ли за его приглашением некая тайная цель? Но какая у него может быть цель, когда все благополучно разрешилось и уладилось? Раду жив, а Шардик умер. Икет и Бекла заключили мир, а они с Мелатисой свободны отправиться куда угодно. Горлан и дети-рабы тоже свободны — как мухи, как осенние листья или хлопья пепла, несомые ветром. Да нет, вроде все узлы уже распутаны.
Слава богу, подумал он, что хотя бы Мелатиса получает удовольствие от ужина. Как бы она ни настрадалась за последние годы, в одном отношении ее все же можно считать счастливицей, потому что она, несмотря на преданность тугинде и решимость искупить свое давнее предательство перед Шардиком, все-таки не создана для уединенной жизни островной жрицы. Сейчас Мелатиса флиртовала с Тан-Рионом — шутливо грозилась посетить Саркид и рассказать обо всем, чем он занимался во время военного похода. Кельдерек не испытывал ревности — только радость. Он знал, что Мелатиса девушка добросердечная, очень живая, даже страстная. Она на свой лад залечивает душевные раны, ей нанесенные, а он должен проявить снисходительность, несмотря на разгорающееся в нем желание, которое свидетельствует о том, что тело его наконец исцеляется.
Да, тело его исцелялось. Но вот сердце вряд ли когда-нибудь исцелится. Он заглянул в бездну глубже Уртских избоин, в страшную преисподнюю, где посреди безотрадной пустоши лежит убитая Шера и бродит Горлан, бормоча проклятия. Это человеческий мир — мир, который Эллерот, как правитель, видел преимущественно в свете проблем закона и порядка; мир, в котором владыка Шардик отдал свою жизнь ради спасения детей, обреченных на рабство человеческим эгоизмом и равнодушием.
Эллерот снова заговорил о политическом равновесии между Икетом и Беклой, о развитии мирных взаимоотношений, о необходимости преодолеть все враждебные чувства между двумя народами. Процветание, сказал он, лучше всего согревает сердца и очаги, и Кельдерек счел возможным кивнуть, соглашаясь с этой самоочевидной истиной. Потом Эллерот умолк и опустил глаза, словно погрузившись в размышления. Он задумчиво взболтал остатки вина в своей чаше, но жестом отстранил внимательного солдата, который, неверно истолковав движение, подступил к нему, чтобы налить еще. Чуть погодя Эллерот отпустил слугу, а потом с улыбкой взглянул на Кельдерека:
— Ну что ж, Крендрик — или Кельдерек Зензуата, как, по словам Мелатисы, мне следует тебя называть, — ты дал мне обильную пищу для размышлений. Во всяком случае, все последние дни я много думал, и ты имеешь к этому самое непосредственное отношение.
Кельдерек, несколько смешавшийся, но уже слегка осмелевший от йельдашейского вина, ничего не ответил, однако сумел принять выжидательно-вежливый вид и более или менее уверенно посмотреть в глаза Эллероту.
— Одна из главных наших задач состоит в том, чтобы сначала установить должный контроль над Зераем, а затем поднять всю провинцию. Если ты в чем и был прав, Кельдерек, так только в одном: для благоденствия простых людей решительно необходима торговля. Через Зерай проляжет торговый путь, чрезвычайно важный и для Икета, и для Беклы. Мы не смогли бы монополизировать торговлю, даже если бы захотели, поскольку она в любом случае будет вестись и через Кебин тоже, а кебинцы не желают отделяться от Беклы. Посему нам потребуется человек на пост правителя Зерая, предпочтительно не из чужеземцев, но не принимающий сторону ни Икета, ни Беклы. Человек, стремящийся развивать торговлю и осознающий все ее значение.
— Понимаю, — вежливо промолвил Кельдерек.
— Ну и разумеется, человек этот должен хорошо знать Тельтеарну, — продолжил Эллерот. — Возможно, для тебя, выросшего на Тельтеарне, это не очевидно, но далеко не каждый понимает характер и изменчивые повадки большой реки — отливы и приливы, туманы, течения и мели. Большой реки, через которую в узком и опасном месте с сильным течением будет наведена важнейшая торговая переправа. Для этого нужны опыт и знание, ставшие второй натурой.
Кельдерек допил свое вино. Чаша у него была деревянная, грубоватой работы — наверняка изготовленная здесь, в Тиссарне, подумал он. Неизвестный мастер потрудился вырезать на дне довольно удачное изображение кайната в полете.