Шарль Демайи
Шрифт:
LIX
– Шарль?
– Что?
– Куда мы пойдем гулять сегодня вечером?
– К Четырем Дорогам хочешь.
– Ты находишь очень красивыми твои Четыре Дороги?
– О!.. Ведь это прогулка… Хочешь пойдем на ферму Пиго?
– Где мы были третьего дня?
– Да.
– Не очень много здесь окрестностей… Что это за деревня… там на верху?.. Ты не знаешь?
– Там?.. нет… не знаю.
– Там звонят в колокола целый день.
– Да.
– Покачай меня… Ай! Не так сильно, злой… вот так… чуть-чуть… Я нахожу, что гамак усыпляет. А ты?
– Меня он укачивает.
– Знаешь, дом, который нас интриговал… с закрытыми окнами… ты еще всегда мимо проходил… Софи сказала мне, что там живут старые девицы, старинного дворянского рода… Что, есть двенадцать часов?
– Уже прошло.
– Почтальон приходит в одиннадцать часов?
– В одиннадцать… в одиннадцать с половиной… Ты ждала чего-нибудь?
– О, я ждала не ожидая… Кто же мне будет писать?.. Письмо от мамаши я получу через два дня, я думаю… Ах, как ты думаешь, я найду шерсти в Труа.
– Ты меня спрашиваешь? Я думаю, да.
– Тогда не стоит писать в Париж…
– Ты разве не привезла своей работы?
– Нет, я думала… я забыла.
– У меня есть книги, хочешь почитать?
– Да… как-нибудь… завтра напомни мне спросить их у тебя. – Движение гамака то замедлялось, то ускорялось. Шарль молчал. Марта, лежа в гамаке, закинув руки за голову, смотрела в небо. Через пять минут молчания:
– Ах, туча, – промолвила Марта.
– Прости меня, моя кошечка, – сказал Шарль, – это моя вина, ты скучаешь.
– Я скучаю? Почему ты это думаешь?
– Потому что ты одна… потому, что тут нет развлечений, у тебя никого нет, кроме меня, довольно печальное общество, больной…
– О! Боже мой, общество… Ведь ты знаешь, какая я. Разве я тебя мучила когда-нибудь с тех пор, как я замужем, желанием идти куда-нибудь на бал, в театр, скажи? И если ты думаешь, что я хотела бы поехать в такое место, как Трувиль, например… я привезла с собой только две шляпки, так что…
– Но я сказал это, моя милая, не для того… Только, так как тут настоящая яма, я боюсь, повторяю, чтобы ты не соскучилась… и я упрекаю себя…
– Надо сперва тебе вылечиться, неправда ли? – сказала Марта сухим тоном.
Через несколько минут Шарль произнес:
– Ужасная погода сегодня…
– Совсем нет, мой друг, я не нахожу… Ты преувеличиваешь.
– Ты не находишь, что погода неприятная, раздражающая?
– Ты страдаешь мой друг, это все твои нервы…
LX
С этого дня Марта удвоила свой скучающий, угнетенный вид, раздражающий особенно своим нежным тоном, своим упорным терпением, своей кажущейся ласковостью, своей аффектацией снисходительности и прощения к состоянию болезни Шарля. Это было противоречие, безропотное как скорбь, спокойно относившееся к мнениям Шарля, как смерть равнодушная к пытке; ангельское противоречие, так сказать, по поводу всего, по поводу вкуса вод в Сен-Совёре, по поводу оттенка цветка, качества говядины, высоты дерева, по поводу всего, что они видели, ели, пили, делали, думали. Наконец, Марта, истощив предлоги, дошла до противоречия в грамматике, до споров об орфографии и она мучила Шарля, предлагая биться об заклад по поводу трудностей причастий!.. Для человека больного болезнью Шарля трудно было найти более успешную пытку.
– Марта, я взял для тебя на прокат пианино из Труа… Завтра утром его привезут, – сказал Шарль однажды вечером.
– Пьянино?.. Но, мой друг… Я отлично обходилась без него.
– Именно для того, чтобы ты не обходилась без него долее.
Разговор прекратился. Марта произнесла:
– Мы не видим более доктора… между тем… Раньше всегда он к завтраку, или обеду…
– Ты видишь, милая, что он приходил не для этого, потому теперь его нет.
– Ты можешь находить его интересным… но для женщины, согласись… он говорит только о медицине… и об ужасных вещах…
– Доктор, говорящий о медицине… ты права, моя милая, – сказал Шарль.
Марта углубилась в свое кресло, и сжала руки.
– Послушай, моя милая, – сказал Шарль, – у тебя на лице написана такая скука, что… я к твоим услугам… Когда ты захочешь, тотчас же мы уедем в Париж.
– Нет, мой друг… Мы не уедем. Я не хочу уезжать. Я останусь здесь на все время, сколько будет нужно… Твое здоровье прежде всего, мой друг… Это долг для меня… Ах, я забыла тебе сказать, я получила письмо от матери, она велит мне передать тебе тысячу поклонов… Бедная мать! Никогда мы так надолго не расставались!..
– Ты также очень хорошо знаешь, что я предоставил ей полную свободу приехать сюда… Оказалось так, что это путешествие не входило в её планы…
– Это потому что она боялась…
И Марта сделала вид, что колеблется.
– Ах, прошу тебя, я люблю, когда говорят прямо… Она боялась, чего?
– Просто-напросто стеснить тебя, мой друг… Ты сейчас принимаешь такой тон… Я теперь не смею ничего сказать… Ты перетолковываешь каждое слово… Ты верно плохо спал эту ночь… Ты не владеешь собой, дорогой мой… С тех пор как ты болен, твой характер…
– Потому что я страдаю, Марта.
И Шарль, вообразив на минуту, что он во всем виноват, поднялся, чтобы спросить прощения в поцелуе своей жены.
– Ах, я отлично знаю… Это сильнее тебя… К счастью, дорогой мой, я начинаю с этим свыкаться.
Это слово остановило Шарля, который снова взял книгу. Марта сделала тоже самое.
– Угадай… – сказал Марта, прерывая чтение внизу страницы, – угадай, в котором часу мы легли вчера спать?
– Не знаю… В девять часов?
– Нет… В половину девятого.
– О!
– Я посмотрела, – и она принялась за чтение. Через минуту она возобновила разговор:
– Тебе не надоела эта книга? – произнесла она, оборачиваясь в Шарлю.
– Она очень интересна, – сказал Шарль.
– А! – И она снова принялась за книгу; потом, оставив ее:
– Какой сегодня день?
– Сегодня?.. Суббота.
– Нет, какое число.
– Четырнадцатое сентября.
– Мы выехали из Парижа… Это составляет ровно двадцать один день… – и после некоторого молчания, Марта произнесла с видом безнадежной покорности:
– Время еще движется.
Шарль взялся за ручку двери.
– Куда ты идешь, мой друг?
– Я хочу выкурить сигару на воздухе.
LXI
Наконец, они нашли развлечение: это была Сена. В полдень они садились в одну из тех плоских лодок, которые Жюль Дюпре изображает на своих пейзажах под тенью ольховых деревьев Пикардии; Марта садилась наперед, склонившись над водой в большой соломенной шляпе, которую она надвигала на глаза; Шарль, стоя сзади, упирался на длинный шест, и делая усилия толкал лодку, плавно идущую по воде.