Чтение онлайн

Учили в этой обители разума превосходно. В силу замкнутости системы образования в Нормальной школе преподаватели имели дело не с большой и достаточно случайной аудиторией, как например в Сорбонне, и, следовательно, им не приходилось считаться с непредсказуемой реакцией анонимной толпы. Ромен Роллан с нежностью вспоминал о своей alma mater: «Сейчас, спустя полвека, я с чувством благодарности и восхищения думаю о том великолепном даре, который демократическая система обучения преподносит избранным молодым людям, восхищаюсь могучими умами, которые просвещают и направляют молодежь». [20] Но самым главным в Нормальной школе для Пеги было не образование, а счастливое сообщество молодых, которое позднее образовало особое «поколение 1903 года». Ядром этого поколения стали выпускники Нормальной школы. У них у всех наряду с Францией было одно отечество — Нормальная школа. Марсель Бодуэн и Пеги принадлежали к тому поколению, о котором Ромен Роллан пишет: «Это поколение с глупой доверчивостью тешило себя иллюзиями о Прогрессе, о Великом Человеческом Существе позитивистов, о грядущей, неизбежной, предначертанной провидением победе без кровопролитных битв, о Демократии, Праве, Справедливости, Свободе, доброте жизни (то было время "доброго художника", "доброго скульптора", "доброго писателя", "доброго музыканта", человека доброго и просто добряка, а также время, когда верили: "Придет добрый человек… завтра"). Сохрани Бог, я не собираюсь смеяться над этими иллюзиями! Это была мучительная трагедия». [21]

Итак, став студентом, Пеги оказался в центре группы молодежи, проникнутой социалистическими идеями. Кружок этот, однако, вовсе не был похож на политическую организацию. Они, как писал уже зрелый Пеги, «не очень-то ясно представляли себе, что такое социализм… воображали, что социализм — это совокупность всего того, что подготавливает социальную революцию, и полагали, что эта социальная революция должна привести к счастью человечества…». [22] Само же социалистическое учение Пеги знал довольно плохо и не старался изучить его глубже. Отметим, что Пеги и его друзья изучали социализм, разумеется, не по Марксу. Большое влияние на них оказали работы Ж. Жореса, Ж. Геда, а также их интерпретатора Л. Эрра, библиотекаря Нормальной школы, которого Пеги считал своим непосредственным учителем.

Нужно заметить, что к концу XIX века все возрастающую роль во Франции стал играть рабочий класс, усилилось распространение социалистических идей. Уже в 1890 году образовалась рабочая партия; в 1893 году в парламент были избраны социалисты Ж. Гед, Э. Вайан, Ж. Жорес и другие. А в 1905 году была создана Французская объединенная социалистическая партия. Влияние социализма на умы французской интеллигенции растет. «О нем говорят, о нем пишут, им занято все наше общество», — отмечал А. Франс в 1892 году. [23]

Но не все деятели культуры одинаково понимали смысл социалистического учения. Так, Ш. Пеги и Р. Роллан видели в нем нравственную силу, призванную обновить общество морально, в то время как Ж. Ренар, например, придерживался своеобразного «социализма чувств». Ален Фурнье и Жак Ривьер видели социалистические преобразования только как борьбу за достижение материальных благ, а Морис Баррес старался представить социализм не как научную теорию, а как своего рода новую религию. Такое разночтение социализма частично объяснялось разногласиями среди самих французских социалистов. Постепенно эти разногласия вызвали раскол в социалистической партии, усугубившийся делом Дрейфуса. Тем не менее социалистические идеи все больше захватывали общество. Ж.-Р. Блок считал социализм в то время единственным прибежищем «для веры, для энтузиазма, для коллективной самоотверженности…». Несмотря на утопичность социалистических взглядов Пеги, его отношение к этому вопросу было очень серьезным. В конце апреля 1895 года он пишет в письме к своему другу Камилю Бидо: «События, произошедшие на праздновании столетнего юбилея Нормальной школы, [24] заставили студентов занять определенные позиции по политическим и социальным вопросам. Я официально отношу себя к социалистам». [25] 10 октября того же года Пеги опять пишет К. Бидо: «Несколько месяцев назад я объявил тебе о моем полном и официальном присоединении к социализму. Уверяю тебя, что всеобщее обращение молодых (я подразумеваю самых лучших) в социализм — это явление капитальное. Выражая все в двух словах, я надеюсь, что оно выльется в движение, по меньшей мере, такое же значительное, как Французская революция или христианская революция. Ты знаешь, что не в моих правилах зажигаться понапрасну». [26]

Эти заявления Пеги подкрепляются активными действиями. Он участвует в создании журнала Ревю дю Палэ, позднее переименованного в Гранд Ревю. Агитируя подписчиков, он называет это издание «истинным журналом» и надеется на его значительный вклад в формирование «социалистической философии». [27]

14 мая 1897 года Пеги создает «Кружок изучения и пропаганды социализма для студентов и бывших студентов» в Высшей Нормальной школе. Такие кружки предполагалось создать как в Париже, так и в провинции. В декларации кружка говорится в частности: «Мы хотим распространить научный социализм, опирающийся на три фундамента: изучение реальности как в прошлом, так и в настоящем; чувство справедливости и чувство солидарности между гражданами, близкими по духу; национальный социализм, в той части, в которой он касается демократических традиций Французской революции и значительных народных движений этого века; и социализм интернациональный, поскольку он преследует интересы не только Франции, но и всего человечества… Мы обращаемся к социалистам, а также к тем, кто, будучи плохо информирован, колеблется в своем выборе…». [28] Кружок сформировался вокруг журнала Ревю Сосиалист, программа которого с мая 1894 года (когда директором журнала стал Жорж Ренар) стала носить реформистско-социалистический характер. Пеги активно печатался в нем. С февраля 1897 года по февраль 1898 года он опубликовал ряд статей, в которых так или иначе затрагиваются вопросы устройства социалистического общества.

Юношеские мечты Бодуэна и Пеги о Всемирной социалистической республике воплотились в одном из первых крупных художественно-философских произведений Пеги под названием «Марсель, или первый диалог о Граде гармонии». Произведение это — дань памяти и любви умершему другу, навсегда оставшемуся «великой дружеской привязанностью Пеги».

7 июня 1896 года во время своей последней встречи друзья обсуждали устройство Града гармонии. 25 июля того же года М. Бодуэн умер, а «Марсель» был окончен в 1898 году, но помечен датой 1896 года (год смерти Марселя Бодуэна). Напечатан он был под псевдонимом Пьер Бодуэн. Марсель Пеги и статье, предваряющей Диалог (издание 1973 года), полагает (и приводит тому ряд доказательств), что «Марсель» — не что иное, как воплощение Пеги замысла его умершего друга, то есть что «Град гармонии» — это детище М. Бодуэна. В бумагах Пеги было найдено 5 макетов обложек с названиями соответственно: «Анри, диалог о личности» (Henri, Dialogue de l'individu), «Винсент, диалог о Граде» (Vincent, Dialogue de la cit'e), «Жак, диалог о Граде справедливости» (Jacques, Dialogue de la cit'e juste), «Жан, диалог о Граде милосердия» (Jean. Dialogue de la cit'e charitable) и, наконец, «Марсель, второй диалог о Граде гармонии» (Marcel, Deuxi`eme dialogue de la cit'e harmonieuse), помеченный 1898 годом и носящий подзаголовок «О действии для Града». Эти макеты, по-видимому, свидетельствуют о планах Пеги, и, если Первый диалог о Граде гармонии принадлежал его другу, то Второй должен был стать собственным произведением Пеги, причем, учитывая подзаголовок и предыдущие четыре диалога, он имел в виду не утопию, а последовательный путь социального переустройства общества. К сожалению, никаких следов работы Пеги над этими пятью диалогами не обнаружено. Нам остается только сравнивать «Град гармонии» с «Градом социализма». Статью «О Граде социализма» (De la cit'e socialiste) Пеги напечатал в журнале Ревю Сосиалист в августе 1897 года под псевдонимом Пьер Делуар. Эта статья намного скромнее «Диалога» не только по объему, но и по масштабу задач, которые автор ставит перед строителями своего Града.

Диалог не касается политической организации общества, очень мало затрагивает экономическую и материальную стороны вопроса. В основном речь здесь идет о духовном, интеллектуальном развитии граждан. Условно «Диалог» можно разделить на несколько разделов, в которых Леги последовательно описывает нравственные законы, управляющие разными сторонами жизни общества.

Возможно, Марсель Пеги и прав, утверждая, что идея Града гармонии принадлежит Марселю Бодуэну. Несомненно все же, что как художественное произведение «Диалог» полностью является творением Пеги. Об этом свидетельствует его стиль, характерный стиль Пеги, который никогда не спутаешь ни с чьим другим. Бесконечные повторы создают впечатление тугого клубка. Пеги ни на секунду не дает забыть читателю о том, что для него самое важное. Все разделы сцеплены между собой этими основными идеями. Все начинается и заканчивается в одной точке.

Много лет спустя Пеги, утративший многие иллюзии и отказавшийся от утопий, не забудет свой Град. Это слово мы не раз встретим в его произведениях. И всегда оно будет означать сообщество людей, объединенных нравственными идеалами.

Познакомившись с Градом гармонии и добавив к этому заявление Пеги о том, что «социальная революция будет моральной или ее не будет вовсе», [29] мы видим, насколько романтическим было у него представление о социализме. Романтический максимализм молодого Пеги заставил его воспринять социализм как Град гармонии при приоритете нравственного начала. Это чрезвычайно важное для жизненной и литературной концепции Пеги положение — главное, что отличало Пеги, Бодуэна и их кружок от прочих социалистов, например Жореса. Не без влияния Бергсона Пеги утверждал, что истинная революция «сводится главным образом к все более глубокому проникновению в неисчерпаемые запасы внутренней жизни, поэтому величайшие люди революционного действия — это люди, обладающие в высшей степени богатой внутренней жизнью, это мечтатели и созерцатели». [30]

Эти представления были очень далеки от истинного положения вещей. Вот как описывает Роллан съезд социалистической партии в 1900 году: «Если лагерь противника прерывал выступление оратора, то приверженцы последнего поднимали страшный шум, чтобы восстановить тишину; тогда поток бесцветной брани затоплял весь зал. Целый день, с девяти утра до шести вечера, зал походил на псарню, полную рычащих собак: налитые кровью лица, грозящие кулаки, протянутые руки, — совсем как у «Горациев» и «Куриациев»… справа и слева — продажные шарлатаны социалистической партии, такие, как знаменитый Эдвард, директор газеты Матэн, снимали свои сюртуки, чтобы стать похожими на рабочих». [31] Да, это менее всего было похоже на дружественное собрание единомышленников, «мечтателей и созерцателей». Это была политика. Революция же для Пеги никогда не была политическим переворотом. В его представлении она и не была разрывом с традициями; она была возрождением, выражением жизненной силы традиции, «тропой, ведущей к Христу, а не к смерти». [32] Отсюда понятно, какие горчайшие разочарования должен был испытать Пеги при столкновении с реальными историческими событиями, если не разрушившими до конца, то значительно поколебавшими самые основы его социализма, социализма нравственного, а не политического.

Первое и глубочайшее разочарование постигло Пеги в связи с событиями, связанными с делом Дрейфуса, которое стало важнейшим этапом его жизни.

Пеги заканчивал обучение в Нормальной школе, когда офицер Французского генерального штаба, еврей по национальности, Альфред Дрейфус был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Поводом для обвинения послужила опись документов (так называемое «бордеро») о состоянии французской артиллерии, найденная горничной, агентом французской контрразведки, в немецком генеральном штабе и переданная во французскую контрразведку. Явных доказательств того, что эти документы были составлены Дрейфусом, не было. Против него свидетельствовал полковник Анри, но сличение почерков ничего не показало. Тем не менее Дрейфуса разжаловали, и военным судом в 1894 году он был приговорен к пожизненному заключению на Чертовом острове (Гвиана). В 1896 году глава французской контрразведки полковник Пикар узнал, что майор Эстергази, офицер французского генерального штаба, поддерживает постоянные контакты с офицерами немецкого генерального штаба, и установил его виновность. Брат Дрейфуса, Матье, также направил военным властям письмо, в котором доказывал виновность Эстергази. В палате депутатов были сделаны запросы правительства, но Эстергази, пользовавшийся поддержкой генералитета, был полностью оправдан военным судом, а полковник Пикар, продолжавший борьбу за оправдание Дрейфуса, подвергся гонениям и в 1898 году был уволен с военной службы. 13 января 1898 года Эмиль Золя опубликовал в республиканско-социалистической газете Орор открытое письмо президенту республики — знаменитое «Я обвиняю». Письмо и последовавший за ним судебный процесс над самим Золя были подобны разорвавшейся бомбе. Поднялась широкая волна протеста прогрессивной общественности, требующей пересмотра дела. Франция разделилась на дрейфусаров и антидрейфусаров. Наконец, в 1898 году после бегства и признания Эстергази и доказательства фальшивки, сфабрикованной полковником Анри, пересмотр дела становится неизбежным. Дрейфусу предлагается подать прошение о помиловании. Осенью 1899 года в Ренне снова собирается военный суд, вынесший постановление о помиловании, которое, безусловно, не могло удовлетворить дрейфусаров. Только 12 июля 1906 года Кассационный суд выносит вердикт об ошибочном осуждении Дрейфуса. Его восстанавливают в правах, и он вновь становится офицером французской армии.

Факт несправедливого осуждения Дрейфуса явился тем узловым пунктом, вокруг которого разразился крупный политический кризис во Франции, поставивший страну у порога гражданской войны. Уже одно то, что Дрейфус был осужден по прямому требованию монархистов, клерикалов и антисемитов, сделало развернувшуюся борьбу за пересмотр его дела крупнейшим политическим событием, поскольку под лозунгом «за пересмотр» стало разворачиваться движение, направленное не только против реакционной военщины, но и враждебное всему государству. Весьма скоро, после нескольких неудачных попыток вооруженного переворота со стороны монархистов, правящие круги постарались свести все Дело к частному вопросу о судьбе самого Дрейфуса и, чтобы окончательно устранить конфликт, пошли не только на помилование Дрейфуса, но и на развертывание шумной кампании по борьбе с католической церковью.