Шекспир и его критик Брандес
Шрифт:
Несомненно, патриции уступали исключительно под давлением необходимости, а не из сознания справедливости требований плебеев. Кориолан продолжает:
Для чегоНароду эти лысые трибуны?Чтоб, опершись на них, пытался онТягаться с высшей властью?И это – правда. Лысых трибунов патриции признали лишь тогда, когда плебеи удалились на священную гору:Их избралиПри бунте, в смутный час, когда былаЗаконом сила; нынче час другой:Пусть право будет правом: сбросьте в прахВы эту власть.Пусть право будет правом: вот о чем тут идет речь. Кориолан иначе не мог говорить. Своей речью он бросил вызов всему патрициату, который оберегал свои права и отказывался от них не во имя справедливости, а по соображению с возможностью. Марцию и в голову не может прийти, что плебеи вырывали у патрициев то справедливое равенство положения, которого за ними не хотели признать добровольно. Ибо, если бы он так думал, то принял бы сторону плебеев. Но он не знает, зачем плебеям права, и совершенно искренне убежден, что, если они смеют требовать хлеба, то единственно потому, что хотят бунтовать. Откуда знать Кориолану, что может быть вопрос о хлебе, – Кориолану, о котором судьба в этом смысле печется с самого детства? Очевидно, что плебеи бунтуют, ибо они ведь и существуют, по его мнению, единственно затем, чтобы воевать под начальством патриция. И его гнев, его негодование так же естественны, как позорна хваленая уступчивость римского патрициата, уступчивость, несомненно основанная на страхе, который назывался «политическою дальновидностью». Риму все это нужно было, повторяем, и типический римлянин был дома таким же хорошим юристом, как и на войне – солдатом. Мы это увидим сейчас из увещания, с которым обратится к сыну Волумния. Но Марций уже перестал быть орудием своего отечества. Как сильная натура, он разбил все искусственные преграды, и потому-то в нем проявились истинные запросы человеческого духа, а не те свойства, которые мы приобретаем, чтоб угодить внешним обстоятельствам. Брандес говорит, что Шекспир не мог иметь понятия о той роли, которую суждено было сыграть плебеям, и потому в «Кориолане» является поборником аристократии. Но мы видим обратное: Шекспир с необыкновенной чуткостью подметил основную черту борьбы римских партий, и трагедия Кориолана имеет своим источником не его вражду к плебеям, а его неприспособленность к политике патрициата. Это становится еще яснее из его беседы с матерью. После схватки в сенате, в которой патрициям удалось отбить у плебеев Кориолана, он возвращается домой. За ним следуют патриции. Все признают его правым в его негодовании и заявляют ему, что «он говорил благородно», но все же требуют, чтоб он поправил дело. На сцену является Волумния – укрощать сына. Вот отрывок из начала их беседы.
Кориолан (Волумнии).Речь про тебя идет. Зачем ты хочешь,Чтоб уступил я им? Неужто яТебе в угодность должен изменитьСвоей природе? Лучше я останусьТем, чем я создан. Так ли?Волумния.Сын мой, сын мой!Ты прежде облекись во власть, а там ужИзнашивай ее!КориоланПускай онаИзносится!Волумния.И без тревог всех этихТы б мог всегда остаться тем, чем создан.Зачем, не выждавши своей минуты,Ты высказался весь перед врагом?Кориолан.Пускай их перевешают!Волумния.И дажеСожгут потом.Волумния, истинный глашатай Рима и его добродетелей, готова сжечь и перевешать всех плебеев. Никто не может укорить Марция. Менений Агриппа пытается заговорить в своем посредническом тоне, что Марций был груб с народом, но скоро оставляет свое намерение, ибо для Кориолана найден иной способ увещания. Нужно притворяться и лгать, объясняет «дивная жена» Волумния, ибо «иначе нет спасенья: смуты вспыхнут в родной земле и пропадет наш город». Менений Агриппа, услышав, что можно так убеждать, оставляет прежний способ и с жаром заявляет:
Когда б не польза общая, когда бНе тягостный недуг времен тяжелых,Не стал бы я к уступкам подлой черниЕго склонять.А затем Волумния поясняет Кориолану:Слыхала я, что мужество и хитрость —Подруги неразлучные – вдвоемВзросли на поле брани? Если такТо для чего ты рознишь их при мире?Кориолан в ужасе восклицает: «Молчи, молчи!» Но Агриппа понимает все: «Разумен твой вопрос», – говорит он Волумнии, и она продолжает:
Коль на войне скрывать не стыдно намНамеренья свои от супостата,Коль на войне обманывать врагаПолезно и спасительно, зачем жеИ без войны, в опасный час и трудный,Перед врагом хитрить не можешь ты?Волумния «умеет» примирить гордость с унижением и не чувствует всего ужаса того противоречия, которое разрывает сердце Марция; она даже и не подозревает, что Кориолан своей ложью прикрыл бы ложь всего патрициата, что она учит его выманивать у бедняков, которых он презирает, право спокойно пользоваться прерогативами аристократии. Она говорит с решительностью глубоко убежденного человека. У нее есть правила, в которые она верит и против которых ей и не приходит в голову возмущаться, несмотря на то, что они рекомендуют столь явную и коварную подлость. Эти правила ей продиктовал Рим – тот папа, в заведовании которого находится ее совесть – и она повторяет их, как символ веры, уча сына обманывать народ.
Мой сын,Иди, прошу тебя. Перед народомСмиренно, с непокрытой головою,С ужимками униженными стань.Коль нужно, то – склони свои колени:Движения красноречивей слова,Глаза невежд смышленей, чем их уши.Смири свой гордый дух, твори поклоны —И сердце пусть смягчится у тебя,Как спелый плод. Иди, скажи плебеям,Что ты их воин, что в боях ты взросИ кротостью не мог обогатиться;Что этим недостатком ты теперьНароду неугоден показался,Но что, любя народ, намерен тыПеременить себя и стать таким,Как граждане желают справедливо.Все присоединяются к просьбе Волумнии, каждый на свой манер. Агриппа вставляет средние слова, из которых особенно характерна эта маленькая реплика аристократа: «Одна бы речь покорная!» (only fair speech!), на которую Коминий, только что вернувшийся с площади и возвестивший, что «все восстало», отвечает:
КонечноОна поможет, если он согласенСказать ее.Мужчины патриции чувствуют, что их дело – нечистое, и у них не хватает пафоса для убедительных речей: от них не скрыта трещина их «нравственной» системы. Но Волумния читает по катехизису. Вооруженная двойным авторитетом матери и матроны, она твердо заявляет:
Он должен – стало бытьЕе он скажет.Кориолан протестует, но видит, что ему не справиться со всеми и соглашается идти на площадь и произнести эту «fair speech». Мать оставляет свое строгое «должен» и ласково обещает сыну за этот подвиг хвалить его больше, чем всегда, но Кориолан не чувствует ее ласки, которой он всегда так дорожил. Все окружающие робко слушают его, чуя, что он, прежде чем пойти, должен высказать все, чем полно сердце, и что он скажет теперь патрициям то, чего еще не говорил плебеям никогда. И он сказал – со всей мощью своего стихийного красноречия – и гордые патриции молчаливо выслушали его:
Так решено!Прочь гордость честная: пусть поселитсяВ меня душа развратницы! Пусть голос,Когда-то покрывавший звуки труб,Поспорит с речью евнуха пискливойИль с колыбельной песенкой девчонки!Зову себе холопскую улыбкуЯ на уста, и пусть из глаз моихПольются слезы школьников! ДобудуСебе язык у нищего: как нищийЯ стану гнуть колена, те колена,Которые лишь гнулись в стременах.Все сделаю. Нет, не могу, не в силахЯ пред собою лгать. Подобным деломСебя приучишь к подлости навек.Одна Волумния решается отвечать на эти страшные обвинения. Все знают, что он не о себе, а о патрициях говорит, и что если бы шла речь о нем, то он скорее дал бы стереть в прах и разбросать по ветру форму Марция, чем позволил бы себе выманивать ложью прощение у бедняков, которых он презирает. Но Волумния верит в принципы патрицианского Рима, как набожная католичка в проповеди своего духовника, и в невинности своей веры может гордо ответить сыну и назвать его непокорность упрямством. Сила авторитета матери – побеждает, и Кориолан с патрициями идет на площадь. Менений напоминает ему, что речь должна быть «кроткая».