Чтение онлайн

— Мы также обсуждали основы нашей веры, и она выразила желание увидеть Евангелие, — сказал Жоссеран.

— Ты рассказал этой ведьме о Святой Библии, что я храню? С какой целью?

— Ей любопытна наша вера.

— Она не смеет к ней прикасаться! Она ее осквернит!

Сквозь дыру в шатре Жоссеран увидел, как по небу прочертила ртутный след падающая звезда.

— Может, обратишь свою первую душу, — сказал он.

— Она ведьма, и спасения для нее нет.

— Она не ведьма.

— Так ты теперь знаток в этих делах?

— Ей просто любопытна наша Святая Книга, — сказал Жоссеран, чувствуя, как в нем закипает гнев. — Неужели слово Божье несет лишь благо тем, кто его видит?

— Ты в нее влюблен!

Жоссеран ощутил эту правду как физический удар.

— Будь ты проклят, — сказал он.

Он отвернулся и зарылся в меха. Закрывая глаза, он думал о Хутулун, как и каждую ночь в темноте. Уильям был прав. Он покинул Францию, чтобы найти искупление в Утремере, а теперь, как сказал Уильям, влюблен в ведьму. «Может, и нет никакого искупления, — подумал он, — не для таких, как я. Меня бросят в Ад. Но когда вокруг так холодно, огня боишься меньше».

***

XXXVII

Сегодня облака были под ними. Холодное солнце висело в небе вымытой синевы. Казалось, они уже на небесах.

Они поднялись в мир массивных валунов, на игровую площадку гигантов. Вокруг них высились зубчатые цитадели гор и великие ледяные потоки ледников. Даже здешние скалы раскололись от холода. Хутулун сказала ему, что это самое высокое место в мире; и вправду, они уже несколько дней ехали, не видя ни жилья, ни единой души, хотя однажды Жоссеран, подняв голову, увидел пару снежных барсов, наблюдавших за ним с уступа, их медленные ореховые глаза не мигали.

Единственными их спутниками были волки, которых они редко видели, но чей одинокий и тоскливый вой разрывал ночную тишину.

Они питались творогом, который татары привезли с собой. Хутулун объяснила ему, как его делают: они кипятят кобылье молоко, затем снимают сливки, пока не образуется паста, а потом оставляют этот остаток сушиться на солнце. Через несколько дней он твердеет до цвета и консистенции пемзы. Отправляясь в долгий поход, татары брали с собой десять фунтов этого творога в седельных сумках. Когда местные припасы были сомнительны, они клали полфунта в кожаную флягу, что держали на седлах, и к концу дня от тряски в пути получалась своего рода каша, которую они и ели.

Этого никогда не было достаточно. Однажды, в конце тяжелого дневного подъема, он увидел, как Хутулун достала нож и надрезала вену на шее своей лошади. Она припала ртом к струе крови и выпила ее. Закончив, она снова прижала руки к ране, пока кровь не свернулась.

Она вытерла кровь со рта рукавом и ухмыльнулась ему.

— У тебя слабый желудок, варвар.

Он с отвращением покачал головой.

— Немного крови не ослабит коня. А нас это поддерживает в живых.

Уильям тоже видел, что сделала Хутулун.

— Ты все еще думаешь, что она не ведьма? — прошипел он.

— Оставь меня в покое.

— Она пьет кровь животных! Она принадлежит Сатане!

— Просто отойди от меня.

— Она ведьма! Ты слышишь меня, тамплиер? Ведьма!

Они обмотали ноги меховыми шкурами и потащили своих пони навстречу метели. Они бы быстро заблудились, если бы не метки из костей и рогов мертвых овец, оставленные, чтобы указывать путникам дорогу в снегах.

Однажды поздно вечером они достигли груды камней, гораздо большей, чем все, что они видели до сих пор, сложенной не из костей, а из камня. Татары называли это обо. Один за другим они объехали его на своих лошадях. Затем Хутулун слезла с коня и добавила еще один камень в кучу.

— Что ты делаешь? — спросил ее Жоссеран.

— Это для отпущения наших грехов, — сказала она. — По словам святых людей, что живут в этих горах, это принесет нам лучшее воплощение в следующей жизни.

Жоссеран никогда не слышал подобной чепухи.

— Человек рождается лишь однажды, — возразил он.

— Здесь говорят, что, когда человек умирает, его дух входит в другое тело, и это воплощение бывает более или менее удачным в зависимости от его деяний в этой жизни. И так он проходит через тысячу жизней, пока не станет единым с Богом.

— Неужели ты в это веришь?

— Вреда от этого нет. Если святые люди неправы, я потратила лишь несколько шагов и один камень. Если они правы, я сделала свою следующую жизнь лучше.

Ее прагматизм раздражал его. По его мнению, вера есть вера; ее не меняют в зависимости от географии. И все же в ее словах была своя любопытная логика.

— Тебе тоже следует это сделать, — сказала она ему.

— У меня нет времени на такие суеверия.

— Ты хочешь навлечь на наши головы беду в этом путешествии?

Он почувствовал, как на него смотрят другие татары.

— Тогда я сделаю это ради дипломатии, — сказал он. Он медленно объехал камни на своем коне. В конце концов, как сказала Хутулун, какой от этого может быть вред?

— Что это за странная церемония? — спросил его Уильям.

— Это для отпущения грехов, — ответил Жоссеран. — Они хотят, чтобы мы последовали их примеру.

— Исповедь с последующим отпущением, совершенным рукоположенным священником Святой Церкви, — вот единственный способ прощения грехов.

— Тебе нужно лишь объехать камни на своем коне, брат Уильям. Не обязательно в это верить.

— Это было бы предательством веры.

— Это займет у тебя не больше нескольких секунд.

Но Уильям развернул коня.

— Я не стану плясать с Дьяволом!

Татары покачали головами. По долине к ним пронеслась тень. Жоссеран поднял голову. Это был гриф, круживший на потоках воздуха высоко над ними, высматривая падаль.

Возможно, предзнаменование. Он надеялся, что нет.

***

XXXVIII

Их караван снова спустился в облака, пока впереди по перевалам грохотала гроза. Далеко внизу они увидели долину, где каменные дома каких-то таджикских пастухов опасно цеплялись за утесы над бурлящей рекой. Тропа осыпалась у них под ногами, и их окутал холодный, бесформенный туман, укутав в холод и тишину.

Их лошади протестующе фыркали, когда их неподкованные копыта скользили по покрытому лишайником сланцу, цепляясь за скалы, испещренные глубокими трещинами от лютого холода. Они вызывали небольшие лавины сыпучих камней, катившихся вниз по склону.