Чтение онлайн

Жоссеран и представить не мог, что будет так откровенно говорить с женщиной о подобных вещах. Но здесь, под холодным сводом звезд и среди одиночества пустыни, он чувствовал себя свободным от уз своего общества и тирании своего Бога. Но ведь Бог был богом всех людей, не так ли, а не только богом франков?

— Скажи мне, — спросила она, — эта исповедь, о которой ты говоришь, то, что вы делаете со своими шаманами. Что вы им рассказываете?

— Мы рассказываем им о наших грехах.

— Ваших грехах?

— О вожделении к женщинам. О блуде.

— Значит, вы должны рассказывать им только о том, что делаете с женщинами?

— Не только. О нашей лжи, о насилии над другими. И о наших нечистых мыслях.

— Ваших мыслях?

— Если мы завидуем. Или если мы слишком горды.

— Значит, вы стыдитесь того, что делает вас человеком, а не богом. — В ее голосе звучало недоумение. — Это мешает вам грешить? Вам становится лучше, когда вы это делаете?

— Иногда. Я все еще живу в страхе вечного наказания.

— У вас бог, который делает вас слабыми, а потом наказывает за вашу слабость. Тебе это не кажется странным?

Он не знал, что ей ответить. Он снова подвел свою веру. Он не мог даже защитить свою религию в споре с татарской женщиной! Вместо этого он сказал:

— Ты говорила, что видела старика, ехавшего со мной в горах.

— Ты мне не веришь.

— Мне трудно в это поверить. И все же мне любопытно.

— Старик там, веришь ты в это или нет. Он там, любопытно тебе или нет.

— Если бы это было правдой, я думаю, я знаю, кто этот человек.

— Я говорю то, что вижу. Мне не нужны твои объяснения. Это не обязательно.

— Ты описываешь моего отца.

— Твой отец мертв? — Когда он кивнул, она сказала: — Почему это для тебя странно, христианин? Наши предки всегда с нами. Мы должны их чтить, иначе они принесут нам несчастье.

— Ты веришь, что дух моего отца последовал бы за мной сюда, чтобы защитить меня?

— Конечно. Зачем еще ему быть там, ехать позади тебя?

— Зачем еще? Чтобы проклясть.

— Если он тебя проклинает, почему он не сбросил тебя с горы, когда ты пошел спасать своего шамана?

Жоссеран не нашел, что ответить. Ему отчаянно хотелось ей верить. И еще сильнее — обнять. Сердце его молотом колотилось о ребра, а внизу живота разливалось маслянистое тепло.

— Я никогда не знал такой женщины, как ты, — пробормотал он. На один безумный миг он представил, как коснется ее губ. И даже понадеялся, что она сама потянется к нему, что они прижмутся друг к другу под этим огромным звездным одеялом, пусть даже их спутники спят всего в нескольких шагах.

Но вместо этого она сказала:

— Я устала. Пойду спать.

Когда она скрылась во тьме, он остался сидеть на земле, сбитый с толку, измученный, не в силах найти покоя. Душа и сердце его были в смятении. Он обхватил голову руками.

— Прости меня, — прошептал он в сложенные ладони.

Над пустыней взошла луна. Он прислушивался, надеясь услышать голос отца.

***

XLIX

Они снова двинулись в путь, на восток. Слева от них тянулись горы, которые татары называли Тянь-Шань, Небесные горы. Ледяные шапки сверкали на фоне иссиня-черного неба, а под ними отроги предгорий были изрезаны крутыми оврагами, отчего походили на лапы притаившегося зверя. День за днем они ехали, наблюдая, как горы меняют свой цвет с движением солнца: от нежно-розовых на заре до медных и стально-серых в полдень и фиолетовых и бордовых в сумерках.

Повсюду на равнине они видели кости — выбеленные скелеты лошадей, верблюдов и ослов, а иногда и ухмыляющийся череп человека.

Они огибали великую пустыню Такла-Макан, сказал Одноглазый. В переводе с уйгурского это означало «войдешь — не выйдешь». Но они не станут приближаться к пасти Такла-Макана, заверил он. Оазисы, словно жемчужное ожерелье на шее царевны, кольцом окружали ее мертвое сердце.

— Если только не случится сильная буря и мы не заблудимся, мы будем держаться подальше.

— И как часто в год случаются такие бури? — спросил его Жоссеран.

— Постоянно, — ответил Одноглазый и разразился своим странным кудахчущим смехом.

Пустыня представляла собой унылую равнину из гравия и плоских камней, которую татары называли гэби. Но когда Жоссеран остановился, чтобы рассмотреть один из этих камней, он обнаружил, что они на самом деле окрашены в яркие цвета — и в красный, и в баклажанный. Но вскоре равнины гэби сменились солончаком из растрескавшейся от жары грязи с хрупкой белой коркой, который, в свою очередь, уступил место пустоши из серого твердого песка. Казалось, он сливается с знойной дымкой, так что между землей и небом больше не было горизонта. Когда горы остались позади, им показалось, что они вообще никуда не едут, а бредут по одной и той же миле снова и снова, день за бесконечным днем.

Однажды им навстречу прошел другой караван, направлявшийся на запад, в Кашгар. Спины верблюдов были покрыты большими овальными попонами под деревянными седельными рамами, и каждое животное несло по два огромных рулона шелка с каждой стороны. Крики погонщика и звон верблюжьих колокольчиков доносились до них на жарком ветру.

— Знаешь, куда идет этот шелк? — крикнул он Уильяму. — В Венецию.

— Откуда ты знаешь? — крикнул в ответ Уильям, подпрыгивая на спине своего верблюда.

— Это Шелковый путь! Разве ты не слышал о нем? Магометане каждый год путешествуют по нему, чтобы выменять этот шелк на базарах Бухары, Тебриза и Багдада. Но никто из них никогда не заходил дальше Персии. А теперь Жоссеран Сарразини увидел, где начинается великий путь!

— Я не вижу никакой дороги, — сказал Уильям.

— Потому что дороги нет. И все же торговцы возят этим путем шелка со времен нашей Священной Книги.

— Ты хочешь сказать, этот погонщик поведет своих верблюдов до самого Багдада?

— Нет, он продаст свой груз в Кашгаре. Шелковый путь — как цепь. Он обменяет его на кориандр или нефрит на базаре. Кто-то другой повезет его шелк через горы и обменяет на финики и стекло. И так далее, пока какой-нибудь епископ в Риме не купит его для своей любовницы!

— Ты рассказал эту историю, чтобы просто поддеть меня, тамплиер?

— Вовсе нет. Я подумал, тебе будет интересно. Хочешь сказать, ни у одного из знакомых тебе епископов нет любовниц?

— Они ответят за свои грехи, когда придет день. Как и ты ответишь за свои.

— По крайней мере, я буду в хорошей компании.

Глядя, как караван исчезает в зыбком мираже Такла-Макана, Жоссеран почувствовал себя захваченным потоком истории. Веками эти верблюды брели через эту пустыню со своей драгоценной тканью, и лишь в последние несколько лет кто-то наконец узнал, как ее делают. Невероятно — они разводят коконы какой-то моли! Уильям мог называть этих людей дикарями. Для него же они были неиссякаемым источником изумления.