Чтение онлайн

Долгое время Йену казалось, что он умер вместе с ней. Если умирает один из сиамских близнецов, второй умирает тоже. Человек не может жить, если у него мертва половина тела. Половина сердца. Души. Иногда Йену казалось несправедливым, что любовь к человеку не умирает вместе с ним. Впрочем, отсекать неживую часть своей души он и не хотел. Память о Кэрол стала для него святыней, которую он берег больше, чем себя самого.

Тогда с ним и случилось то, о чем он рассказывал Карен, — он почти перестал есть, много пил, поднимался с постели, только чтобы справить естественные нужды. Видеть сына ему стало больно — слишком сильно он походил на Кэрол. Он отдал его на воспитание своей матери. Проводил дни и ночи в полузабытьи, на грани яви, сна и бреда, и часто ему казалось, что Кэрол где-то рядом, в доме, что он слышит звук ее шагов, слышит, как она напевает что-то себе под нос, шелестит страницами книги, звенит посудой на кухне, включает воду… Вот только вставать и искать ее было нельзя. Потому что тогда она исчезала надолго, а боль, пустота и одиночество оставались. Тогда Йен закрывал глаза и просто прислушивался, наслаждаясь ее близостью. Еще с ней можно было говорить, и он шептал, как сильно ее любит, как она ему нужна и что он очень виноват перед Тимом…

Как чувствует себя человек, у которого в груди вместо сердца — черная дыра? Все его внутренности, всю его душу, все его мысли и чувства засасывает в пустоту, пока не останется ничего, кроме этой самой черной дыры… Полгода ему понадобилось, чтобы опуститься на самое дно, но от этого дна он смог оттолкнуться. Чтобы подняться вновь, потребовалось еще полгода.

Он вернулся к работе, и не просто вернулся, а ушел в нее с головой, вкладывая в нее все силы, мысли, желания, которые у него еще оставались. Он стремительно сделал карьеру, настолько быстро, насколько это удается только везунчикам, которые всегда оказываются в нужное время в нужном месте, и фанатикам. Ясное дело, что везунчиком он не был.

Сил забрать к себе сына Йену не хватило. Он оправдывал это тем, что ему некогда заниматься воспитанием ребенка, а у бабушки Тиму живется спокойно и уютно… насколько может быть уютно и спокойно мальчику, у которого нет матери. За исключением этого все ладилось. Как некоторые после тяжелой травмы или болезни заново учатся ходить, так он учился улыбаться, смеяться, радоваться каким-то успехам, что-то чувствовать. Научился. Загнал боль глубоко-глубоко, настолько глубоко, что даже перестал ее чувствовать и будто бы забыл о том, как сильна она была. У него даже появилась женщина — ненадолго, он теперь с трудом мог вспомнить черты ее лица и запах тела, и все время, что он был с ней, он мучился какой-то неправильностью происходящего. Утешал себя тем, что это естественно, что таков закон природы, что он, в конце концов, здоровый мужчина, и то, что он испытывает физиологическое влечение к женщине, — нормально, нормальнее, чем если бы этого не было. Не помогало. Йена не оставляло ощущение, что жить по-настоящему он так и не начал.

И вот вчера…

И вот вчера в его жизнь ворвалась загадка природы, маленькая девушка с именем созревшей женщины.

Он не солгал ей про принцип принимать неожиданные предложения. Это было давнее-давнее решение. Он, собственно, и на тот ужин с Кэрол пошел именно из-за него — его пригласили за полчаса… Но было что-то еще, что заставило его сказать ей «да». Даже не так. Захотеть сказать «да» и пойти с ней. Возможно, сработал эффект неожиданности, и она просто обезоружила его внезапностью своего появления и непосредственностью манер. Хотя, если бы вчера его остановила на улице не Карен, а какая-то другая девушка… Пошел бы он с ней? Йен не знал точного ответа на этот вопрос, потому что другой девушки там не было, а он привык исходить из фактов. А факт был таков, что с Карен он пошел и ему было хорошо. Просто. Она была удивительно естественной, и хотелось отвечать ей той же естественностью.

Йен усмехнулся. К вопросу о естественности. Друзья, случись им присутствовать во время вчерашнего ужина, его не узнали бы. Впрочем, если бы там присутствовал кто-то из знакомых, Йену не удалось бы быть таким.

Ему казалось, что он начал писать жизнь на новой странице. И жизнь вроде та же самая, и почерк прежний, а все равно — празднично на душе. Как в детстве, когда начинаешь вести новую тетрадь, которая тебе особенно нравится.

И этот ее внезапный приезд в больницу. Что ею двигало? Непомерное чувство ответственности за происходящее в мире? Даже если это происходит с очень малознакомым человеком, который не успел занять никакого места в ее жизни и вероятность новой встречи с которым близка к нулю?

Близка или не близка, а вот ведь состоялась же! И скоро будет другая. И от этого на душе хорошо. Черт, как же давно он ничего не ждал с такой вот радостью!

Йену достало смелости признаться себе в этом чувстве, но оно все же немного его насторожило. Как будто запустился какой-то сложный механизм, ни назначения, ни принципа действия которого он не знает, но и остановить уже не может…

— Мистер Рэндом, ваш обед!

Снова Кира, эта беспардонная особа. С подносом. Ее несложно вообразить в переднике, прислуживающей за столом какому-нибудь сиятельному князю… Нет, вот на роль сиятельного князя Йен никак не годится.

— Спасибо, мисс Принстон. А что это, осмелюсь спросить?

— Салат с протертой морковью, суп из фасоли, картофельное пюре, паровая котлета…

— Спасибо, достаточно. Самый здоровый обед за несколько лет. Жаль, что это не тот случай, когда приятое сочетается с полезным.

Кира уверенным движением приподняла подвижную верхнюю часть его койки, чтобы ему было удобно сидеть, принесла складной столик, деловито установила его и водрузила сверху поднос. Обед в пластиковой посуде выглядел, в лучшем случае, пестренько.

— Голова болит? — осведомилась она.

— Болит, — признался Йен. — Доктор Морган уже…

— А это оттого болит, что много думаете, — перебила его Кира. — А девушка ваша придет?

— Придет, — механически отозвался Йен. — Девушка придет.

— Хорошенькая, только заморенная какая-то, — поделилась Кира своими наблюдениями. — Что ж вы ее так не бережете?

— Да вот как-то так сложилось, — сдерживая смех, развел руками Йен.

— Э-эх, — укоризненно вздохнула Кира. — Вот всегда так — сначала поберечь не сумеют, а потом удивляются, что остаются одни.

Йен только головой покачал. Поразительно, насколько на человека действует больничная обстановка. Как ни крути, а сложно проявлять решительность и несгибаемую волю, лежа на койке. Пора это дело прекращать, а то недолго и привыкнуть…

— Привет! Как ты себя чувствуешь? О, Кира, и вы здесь!

На пороге палаты стояла она. Ворот того же черного свитера выглядывает из-под больничного халата, наброшенного на плечи. Кажется, очки сегодня на ней другие. Да, точно, у этих стекла с розоватым оттенком. Ей идет. При свете дня она кажется еще нежнее, чем при электрическом. И не такой болезненно-уставшей.

— Здрасьте! Отошла? — махнула рукой Кира.

— Отошла. А хороша была таблетка, нечего сказать… Куда поставить цветы?

У Карен в руках был самый яркий букет из всех, которые Йену приходилось видеть. Попытался вспомнить название цветов. А, герберы… Оранжевые, красные, розовые, похожие на инопланетные ромашки с темной сердцевиной. Красиво.

— Я подумала, что они поднимут тебе настроение. Но не обижусь, если ты скажешь, что тебе не нравится. — Она повертела букет в руках, будто имела относительно него какие-то сомнения.

— Давайте я сама поставлю, — встряла Кира. — А то неровен час вазу разобьете. На прошлой неделе одна дама вот расколотила…

Кира скрылась за дверью ванной.

— И откуда она узнала, что я имею слабость ко всему, что бьется? — вздохнула Карен. — Прости, я еще раз спрошу: как ты?

— В порядке. Собираюсь ехать домой. Ты присаживайся.

— С ума сошел?

— Нет, а что?

— Тебе будет лучше, если кто-то за тобой присмотрит. Речь ведь идет о твоем мозге! Что будешь делать, если начнутся осложнения?