Чтение онлайн

Матвейка рывком повернулся к стене, укрылся с головой и замер, пытаясь ухватить ускользающее видение. И это ему почти удалось… Вот он выбирается из тёмного ельника, идёт через редкий березняк, проходит, как под живыми арками – упругими дугами орешника, спускается в низину, и перед ним открывается поляна, усыпанная разноцветными колокольчиками, он легко ступает по невидимой тропе, раздвигая коленками высокие стебли, колокольчики звенят, жмутся друг к другу и смеются, словно от щекотки, поляна полого спускается всё ниже и ниже, и вдали открывается сияющая радужным светом ложбинка, а навстречу плывёт мама в длинном воздушном платье, будто сотканном из тумана, и машет рукой, и зовёт его «Сынок, иди сюда, он здесь!»…

Но тут завопила сигнализация под окном, заливисто, с присвистом, на разные лады – автомобильный соловей пропел караульную арию. А ещё носилось по комнате невыносимое «амам!» И сон свернулся испуганно, улизнул неуловимой жар-птицей, рассыпался на множество мерцающих звёзд, до слёз прекрасных и недосягаемо далёких. А ведь он почти отыскал тот животворный родник, о котором ему в раннем детстве сказывала мать, он помнил волшебную сказку на ночь, красивую и грустную… Нет, не просто помнил, она не выходила у него из головы, не давала покоя, сказка о мальчике, отправившемся на поиски источника с живой водой, чтобы спасти от смертельной болезни родимую матушку. А после сказки мама напевала старинную колыбельную, положив свою руку ему на живот. И он, ухватившись за мамины пальцы, засыпал с улыбкой. Тепло её руки и тембр её голоса, такой… родной до головокружения, казалось, и были главной защитой в этом мире – умиротворяли и успокаивали…

Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю —

Придёт серенький волчок

И ухватит за бочок,

И утащит во лесок,

И положит под кусток…

Да, так и пела: и утащит во лесок, и положит под кусток… Зачем? И что со мной будет? И как же мама без меня?.. В колыбельной не сказано. Или, может быть, сказано, а он этого не услышал, потому что всегда засыпал слишком рано, не на той строчке?.. Все его мысли снова и снова возвращались к матери. Матвейка чувствовал, понимал, что его никто никогда не любил, кроме матери. И он любит её, только её. При мысли о ней у него делается горячо в груди. Да ещё братика…

Матвейка с силой воткнул в подушку кулак. Старая подушка охнула, вспылила перьями, и одно из них, невесомое, пушистое, чудом сохранившее свою форму и первозданную белизну, закружило перед глазами и с лёгким покачиванием опустилось на лицо, щекотно коснулось губ. Матвейка дунул, пёрышко вспорхнуло, закружилось и с таким же покачиванием вернулось обратно. Матвейка дунул ещё раз, откинул одеяло, разлепил глаза, свесил ноги с кровати, хмуро взглянул на окно. Шторы были задёрнуты не до конца, и в просвет между ними, как из щелевого прожектора, бил солнечный луч. Он делил полутёмную комнату на две части – пыль, поднятая вознёй малыша, роилась в этом луче сероватой взвесью, образуя почти непроницаемую завесу. И что делалось за ней, Матвейка спросонья не мог разглядеть, только смутно угадывал: где-то там, словно в другом измерении, на диване, не раздевшись с вечера, спит его мать, уставшая, замотанная…

Он опустил ноги на пол, потягиваясь и зевая, и в это время из омута пылевой завесы вырвался пронзительный крик, и вскинулись две ручонки, потом показалось вымазанное личико, малыш вынырнул целиком, с разбегу уткнулся Матвейке в коленки и заверещал: «Матейка! Амам! Амам!»

Матвейка поморщился, оттолкнул малыша, но тут же рассмеялся по-доброму.

– Эх, ты… Санька! Засранец! А ну, пойдём!

– Падём! Амам! Матейка, амам! – скрипел Санька жалобно, с готовностью протягивая брату ручонку. Матвейка искоса глянул в сторону спящей матери, зашипел «Тише, дурашка! Мама спит!» и потащил малыша в ванную на помывку.

4

Пока малыш сидел на детском стульчике и, постукивая сандаликом по ножке стола, сосал молоко, Матвейка изучал висевший на двери календарь. Сегодня воскресенье, первое июня, День защиты детей и первый день летних каникул. Кто их защищает и от чего? – задался Матвейка вопросом. И сам же ответил: родители, от плохих людей. И тут же подумал: да их самих надо защищать. Отца уже не надо… А мать – обязательно! И я буду её защищать, я…

Со двора влетел в форточку истошный мальчишеский крик. Матвейка подскочил к окну, помахал кому-то.

«Выходи! Смотри, у меня – что!» – неслось с улицы.

Малыш отбросил опустошённую бутылку в сторону, стянул с себя слюнявчик и принялся хлопать ладошками по столу, требуя внимания.

– Матейка, падём гуять! Падём, Матейка!

– Щас пойдём…

Матвейка подобрал с пола бутылку, торопливо ополоснул под краном, налил новую порцию молока, сунул малышу.

– На ещё, амам! А я щас…

Малыш с готовностью ухватился за бутылку и, словно залихватский трубач, полуприкрыв глаза, вскинул донышко к потолку. А Матвейка побежал в комнату, будить мать.

– Мам, можно я погуляю? Сегодня у тебя выходной. Мы с Витькой договорились на великах покататься.

Мать не отвечала.

– Ну, мам! Саньку я помыл, накормил. Слышишь, бутылкой стучит?

Матвейка раздёрнул шторы, отворил окно пошире. Комната озарилась ярким светом, заблагоухала уходящей свежестью утра. День обещал быть жарким. Матвейка полил цветы на подоконнике из стоявшей рядом пластиковой бутылки, выглянул в окно, крикнул «Я щас!», подошёл к дивану, присел на корточки.

– Ну, мам! А посуду я потом вымою. Честное слово! Меня Витька ждёт. Ему новый велик подарили, горный, с амортизаторами, со скоростями, с толстыми колёсами, как он хотел…

Мать лежала, не шевелясь, и молчала. Матвейка тронул её за руку. – Ну, мам!.. – и тут же отдёрнул. Рука была безжизненно холодной. Матвейка вскочил в испуге, снова присел, опять вскочил, в панике побежал на кухню.

Малыш бил по столу ладошкой и сыто улыбался. Матвейка бросил ему «сиди, я щас!» и устремился к выходу.

Баба Нюра прибежала немедленно, охнула, схватилась за сердце «Господи! Вот беда-то!» и тут же вызвала «скорую».

Когда врач, высокий старик в голубом халате и в голубой шапочке, в сопровождении двух санитаров проходил в комнату, Матвейка сграбастал хнычущего Саньку, зажал ему рот ладонью и притаился за дверью.

«Ну что?» – услышал он, как соседка спросила через некоторое время. И тут же скрипучий мужской голос вдруг распорядился по-деловому: «Реанимация! Есть пульс! Шевелитесь, ребятки! Носилки! Аккуратно, без лишних движений!»

Баба Нюра пробыла в квартире до приезда материной сестры, копошилась на кухне, протирала плиту, мыла посуду и всё приговаривала: «Бедные, бедные! Как же вы теперь?..»

– А куда её повезли? – спрашивал Матвейка у соседки.

– В больницу, куда же.

– А она жива?

– Жива покудова, слава Богу! Терпите, может, и пронесёт… Муж мой, Николай Иваныч, ты его долж

о

н помнить, земля ему пухом, тоже с инфарктой боролся. И только на четвёртом заходе сдался… О, Господи, спаси и сохрани!