Чтение онлайн

– Какого черта… – вырвалось у него, однако, осознав всю тяжесть нашего положения, он повел себя более чем достойно. Недрогнувшей рукой он разжег трубку и принялся курить ее так, как если бы ничто в мире не могло нарушить его покоя. Человек, похожий на хорька, поднял пистолет. Я увидел, как его палец коснулся курка, и вспомнил заросшую пальмами деревушку в Нижней Бенгалии, где родился. Глаза мои наполнились слезами.

Прогремел выстрел, за которым последовали череда залпов ружейного огня и гул разряжаемых мушкетов. Я решил, что уже умер, поскольку все вокруг погрузилось во тьму. Но, открыв глаза, я понял, что все еще стою на ногах – и на самом деле жив! Шерлок Холмс все так же покуривал рядом со мной свою трубку.

Прямо перед нами в окружении своих воинов стоял человек, похожий на хорька. Из дул их орудий курился дымок. Я обернулся.

Дорога позади нас была усеяна трупами подлых головорезов, которые пытались нас убить. По мере того как они выскакивали из-за поворота в яростной погоне за нами с мистером Холмсом, их перестреляло войско под предводительством человека, похожего на хорька: злодеи явно не ожидали, что здесь их ждет еще более яростный отпор!

Несколько негодяев, скакавших позади колонны, остались в живых и теперь позорно бежали. Человек, похожий на хорька, выстрелил еще несколько раз, дабы припугнуть их, и убрал оружие в деревянную кобуру на боку. Он подошел к нам и протянул руку мистеру Холмсу:

– Мистер Сигерсон, полагаю?

– Да.

– Меня зовут Яков Астерман. Я представитель его святейшества далай-ламы Тибета, и мне поручено вручить вам этот паспорт, дозволяющий вам и вашему спутнику посетить священный город Лхасу.

Астерман подал знак, и вперед выступил юный тибетец благородной наружности. Отвесив низкий поклон, он передал Астерману грамоту, обернутую вокруг стрелы. В Тибете такое послание называется дa-йиг, или «письмо-стрела»: стрела свидетельствует, что грамота носит официальный характер. Астерман, в свою очередь, церемонно поклонился и вручил «письмо-стрелу» мистеру Холмсу, который сломал сургучную печать, развязал узел и развернул свиток. Паспорт был выписан изящным рукописным шрифтом, именуемым уме. Шерлок Холмс еще не освоил его, а потому протянул свиток мне. Я прочел его вслух. Ниже я привожу копию документа и его перевод, дабы позабавить читателя:

Всем правителям, главам округов, старейшинам деревень и жителям страны на пути из Тхолинга в Лхасу – слушайте и повинуйтесь! Чужестранец Си-га-сахаб (Сигерсон-сахиб) и его спутник индийский пандит с богоугодным именем Хари Чанда держат почетный путь в обитель богов (Лхасу). По пути каждый из глав округов обязан предоставить им четырех верховых пони и вьючных животных по мере надобности, а также седла и прочую упряжь. Владельцам животных следует заплатить сколько положено и получить с них расписку. В местах стоянки животные, принадлежащие подателям сего паспорта, должны получить корм. Подателей паспорта следует снабжать топливом, а если возникнет нужда – обеспечить им переправу на паромах, рыбачьих лодках и канатных дорогах. Все должно предоставляться исправно, без задержек и помех.

Первый день второй луны года Водяного Дракона.

Печать далай-ламы Тибета.

Добавление: к этому паспорту прилагаются два «одеяния богов» среднего сорта, или аше, дабы приветствовать почетных гостей.

Тибетец, который нес «письмо-стрелу» и был, судя по всему, каким-то должностным лицом, вытащил из складок своих одежд два белых шарфа, или «одеяния богов», как они были возвышенно обозначены в паспорте. Этими шарфами, которые именуются кхатагами, тибетцы и другие ламаисты украшают любую торжественную церемонию и любое важное событие в своей жизни: в них приветствуют гостей и прощаются, отправляются хлопотать к власть имущим и поклоняются Будде, возносят хвалу богам, празднуют свадьбы и скорбят на похоронах. Белый цвет шарфа символизирует чистоту намерений дарителя.

Тибетец развернул шарфы и, низко поклонившись, протянул их нам с Шерлоком Холмсом.

– Честное слово, – произнес Холмс, милостиво приняв шарф и слегка поклонившись в ответ, – события принимают неожиданный оборот. Что вы думаете об этом, Хари?

– Ей-богу, сэр, если вы хотите знать мое мнение, то это просто невероятно! У меня в голове все вверх тормашками. Однако должен сказать, что паспорт похож на настоящий.

– Но он и есть настоящий, – быстро вставил Астерман, и в голосе его прозвучал легкий испуг. – Его собственноручно выписал главный секретарь далай-ламы и сам же повелел доставить вам. Вот это, – он указал на квадратную красную печать, испещренную крохотными письменами на санскрите, – печать далай-ламы. В Тибете, да и во всей Большой Татарии [65] , второй такой печати не найдется. – Перехватив наши недоуменные взгляды, он добавил: – Вы, должно быть, ждете дальнейших объяснений. Что ж… Мы отправимся сейчас в мой лагерь на том берегу реки – там вас ждет отдых, обед и ответы на ваши вопросы. Ваши люди и животные уже там в целости и сохранности.

Мы перешли через реку по мосту и, пройдя несколько сот ярдов вверх по тропе, добрались до ровной площадки. Там вокруг небольшого костра были разбиты несколько хлопчатых палаток и большая шамиана. Кинтуп и все остальные сидели на корточках вокруг костра, однако, завидев нас, вскочили и побежали навстречу с приветственными возгласами. Я заметил, что мистера Холмса тронула та радость, которую они испытали, увидев нас живыми и невредимыми. По словам Кинтупа, у них не оставалось сомнений в том, что нас убили, особенно после последнего оглушительного залпа. Сами же они думали, что их взяла в плен еще одна шайка головорезов. Когда я заверил их, что Астерман и его люди спасли, а не пленили нас, они вздохнули с облегчением.

Наш «спаситель» проводил нас к нескольким низким оттоманкам под навесом и отдал приказ принести закуски. Просто удивительно, насколько наше восприятие другого человека зависит от предвзятого к нему отношения. Теперь Астерман казался славным и добрым малым, а от роли зловредного «человека, похожего на хорька», на которую я его невольно назначил, не осталось и следа. Однако при этом он оказался весьма словоохотливым.

– Итак, сэр, если вы действительно хотите разобраться во всей этой истории, то я начну с самого начала. – Астерман снял свой грязный топи, и нам открылась розовая костлявая лысина, покрытая редкими прядями седых растрепанных волос. Едва он заговорил, его тонкое острое лицо невероятно оживилось. – Как вы могли заметить, сэр, я еврей. Несчастный сын Сима, на долю которого в силу истории и обстоятельств выпало немало жизненных тягот.

Моя семья родом из Александрии. Отец мой был третьим сыном Давида Астермана, одного из богатейших александрийских купцов. Но отец хотел пробиться в жизни сам. Поэтому, забрав свою законную долю наследства, они с матерью отправились в Калькутту, где он стал купцом и занялся торговлей пряностями. Увы, сэр, он был расточителен, и хотя у него была единственная слабость – лошади, ее оказалось достаточно, чтобы нашу семью настигло разорение, а сам он безвременно скончался от разрыва сердца. Да упокоится душа его с миром. Чтобы поддержать мать и многочисленных братьев и сестер, я попытался открыть кабари, лавку подержанных вещей, на базаре Боу в Калькутте. Но эта попытка быстро меня расхолодила: мне недоставало капитала и опыта, и, как бы я ни старался, мне никогда не удалось бы заработать достаточно денег, чтобы вытащить семью из нищеты. Однако наша семья набожна, сэр, и мы никогда не нарушали Божьих заповедей. Даже дойдя до последней черты, мы не утеряли веры во Всемогущего. Раз уж он повелел воронам носить в пустыню пищу для пророка Илии, не мог же он бросить на произвол судьбы нас. И вот однажды в мою лавку вошел необычный покупатель.

Это был молодой джентльмен среднего роста и, несомненно, восточной наружности. На нем были чужеземные, но богатые шелковые одежды, а сопровождал его кайет, базарный писец, явно подвизавшийся при нем в качестве переводчика. Писец объяснил мне, что джентльмен этот из Бхотияла, то есть из Тибета. Много лет назад писец занимался своим ремеслом в городке Калимпонг на границе с Тибетом, где и освоил азы тибетского языка. Тибетскому джентльмену нужна была некая вещица, в поисках которой он обошел уже не одну лавку в нашем городе, но везде получил от ворот поворот, а кое-где и подвергся насмешкам. Наконец он сдался. Но писец уговорил его предпринять последнюю попытку и убедил зайти в мою скромную лавчонку. Я попытался ободрить его и учтиво поинтересовался, что за вещица ему нужна. Он ответил, что ищет не что иное, как «удар молнии»!

«Послушай, Яков, дружище, – сказал я себе, – сейчас не время удивляться, равно как и веселиться. Круглые дураки не ходят в столь дорогих шелках (мой дед вел обширную торговлю шелком, и я всегда узнаю ткань высшего качества) и не водят с собой переводчиков, чтобы те переводили их благоглупости. Здесь, пожалуй, можно заработать, стоит только проявить немного терпения и обходительности».

– Я решил, что это какая-то ошибка, – продолжил Астерман, отхлебнув чая, – и не последнюю роль в ней сыграл писец: возможно, он просто не понял, о чем идет речь. Тогда я принялся терпеливо расспрашивать тибетского джентльмена о том, что за предмет ему нужен, какой он формы, цвета, какими обладает свойствами, но так ничего и не добился. Тогда я вспомнил, что среди подержанных книг в моей лавке был старый тибетско-английский словарь, который я купил, когда распродавали имущество умершего миссионера. Я поспешил в заднюю часть лавки и нашел его на груде заплесневелых выпусков журнала «Акации». Стоило мне показать словарь тибетскому джентльмену, как я понял, что наши треволнения позади. Он определенно был образованным джентльменом, пусть и на свой особый лад, и немедленно принялся листать страницы книги, пока не нашел то, что ему было нужно. Издав удовлетворенный возглас, он ткнул пальцем в страницу и на своей странной тарабарщине пригласил меня туда взглянуть.