Чтение онлайн

Саломея пришла вовремя. Мне она показалась ускользающей, почти воздушной.

— Ты изменник, — сказала она.

— Одних губит измена, другие чахнут от верности, — ответил я (или изрек какую-то другую глупость в этом роде).

Я ощущал себя сосудом из необожженной глины. Небо было облачно, ветер закручивал всепроникающую пыль.

— Тем не менее, поскольку ты пришел, прошу тебя — по крайней мере, сегодня — быть щедрым.

Я промолчал. Мы прошли по унылым улицам, мимо жалких строений: такова безысходность нового в Афинах. Закрытые окна, присыпанные пылью, вызывали в памяти белые глазные яблоки слепых. Только одно из них позволило разглядеть девочку с черными волосами, очень большими глазами и чересчур размалеванную. Увидав ее, Саломея хотела было что-то сказать, но сдержалась. В Керамике [99] мраморы под низко нависшим небом были бледны и далеки. Только то высокое здание, которое, словно пугало, возвышается над античным некрополем, обладало еще какой-то упрямой старческой живостью. Я прошел вперед и стал рассматривать его вблизи, сделав круг, словно был один. Его веранды и балконы были из почерневшей древесины. За разбитым окном виднелись занавески, словно компрессы на теле больного. Саломея следовала за мной. Наше молчание было невыносимо.

— Когда-то девушки, должно быть, читали здесь со слезами на глазах Папарригопулоса, [100] — сказал я.

— Кто это? — спросила она.

«Будущее — слово, означающее отсутствие настоящего», [101] — ответил я. — Так он писал.

Она засмеялась, но без радости. Уличный мальчишка бродил, расставляя смазанные клеем жерди для ловли птичек.

— Спроси его, не знает ли он, кто живет теперь в этом доме, — сказал я.

Она охотно прошла вперед и спросила.

— СлужащИе, — ответил мальчуган и ушел подальше.

— СлужащИе, — равнодушно повторила Саломея.

Затем без всякой связи и не глядя на меня она спросила:

— Ты любишь свою Грецию?

— Не знаю, любовь ли это или тяжба с моей гордыней, — ответил я.

— Гордыня — большая опасность, если…

Так и не закончив фразу, она глядела мутным взглядом.

Я сказал еще:

— А затем, в каком еще месте пребывает наше тело? Все остальные нас гонят прочь…

Глаза ее оживились, но она не ответила. Мы пошли к Тесейону. [102] Когда мы поднялись к перистилю, какие-то совершенно русые иностранцы бросились гурьбой к аппарату бродячего фотографа, налетев на него, словно рой мух на сладкое. Пыль щипала глаза и сушила губы. Я чувствовал, как тоска медленно и уверенно закрывает все пути.

— У меня дома мы были бы более защищены, — робко проговорила она.

Я взял машину. Дома у нее был целый лабиринт признаний. Невыносимых. Затем она сказала:

— Тела умеют лучше находить взаимопонимание.

Я не сдержался. Она была невероятно глубока, с упрямой страстью, всюду. Затем были страшные слова и все исчерпалось. Я расстался с одним из призраков со всей моей жаждой.

Вторник

Весь день было унижение. Теперь призрак воплотился. Он там.

Среда

Ее дом. Я его желал.

— А! — сказала она. — Я и не думала, что ты придешь так скоро. Позавчера я хотела дать тебе ключ от моего дома. Ты ушел такой сердитый. Возьми его. Можешь приходить, когда хочешь…

Я бросил ключ в карман.

— …Когда у тебя будет потребность в женщине, все равно в какой женщине.

— Саломея, — сказал я. — Мне нужен человек.

На лице у нее появилось жестокое выражение. Она устремила взгляд в потолок.

— Не знаю, где ты его найдешь, — проговорила она отрешенно.

— Я хочу, чтобы ты поняла.

— Не знаю, могу ли я понять. Знаю, что не хочу потерять свободу.

Словно усталая или равнодушная, она разделась и легла.

— Это все, что я могу дать тебе. Не нужно расплачиваться даже билетом на Акрополь.

Я ушел, не прикоснувшись к ней.

Четверг

Этеокл и Полиник сражались всю ночь. Силы их были совершенно равны. Кто из них был прав? Утром я поднялся совершенно разбитый, будто по мне прошел кавалерийский эскадрон.

Суббота

В четыре утра я зажег свет и увидел на мраморе, рядом со мной, ее ключ. Я поспешил к ней. В слабом свете вещи казались оцепеневшими в ее сне. Я прошел в ее комнату. Она спала спокойно, как малый ребенок. Глаза она открыла без удивления:

— А, это ты. Иди сюда, ложись. Ты, должно быть, устал.

Я почувствовал, как она постепенно просыпается. Затем устрашающая вспышка взметнулась и вернулась обратно с волнообразными движениями безумия. Так продолжалось до семи. Тогда она подняла голову.

— Пришел все-таки? Ты прогрессируешь…

— Спеша сюда, я задавался вопросом, застану ли тебя одну, — ответил я.

— Если бы со мной был кто-то, ты подождал бы, пока он кончит, не так ли?

— Тогда следовало бы допустить, что я увидел дурной сон.

На утренних улицах каждый человек, каждый предмет казался мне еще влажным от ужасной купели его ночи.

Воскресенье

Не иметь возможности работать — еще одно мучение. Едва выйду из механической жизни, едва перо коснется бумаги, является это тело и сокрушает все преграды. Никогда грудь ее не была столь живой, как в тот раз: в ней бурлили силы весны в разгаре.

Недобрая ночь. Игла вышивала ее имя на моей коже, словно на матросской тельняшке. Я пылал. На рассвете сон был тяжелым и без снов. Едва проснувшись, я вышел и отправился в Маруси. [103] Бараки туберкулезников. Их доски даже не обструганы. Запах теплой земли вместе с ужасом человеческого тела. Скрипка и пианино в кафе разучивали «Валенсию». Вдали — невероятно присутствовала линия Гиметта.

Позорящие деньги, отвращение оттого, что мы — люди, красота и благость жизни — все это вместе, неразрывное, соразмеренное, и есть подземный механизм.

Я проходил целый день. Под вечер, в автобусе, когда я смотрел на молодую луну, казалось, что меня переселяют вместе со всеми водолюбивыми организмами в какой-то аквариум.

Понедельник

Трудно, трудно. Мысли о ней — словно гвоздь в мозгу. Утром все в порядке. После полудня начинаю думать, что каждый день, когда не вижу ее, прожит зря. Ночью сменяют друг друга порывистые и грубые картины. Ощущение, что кто-то из двоих должен сломаться.

Вторник