Чтение онлайн

Во вторую половину следующего года вся семья двинулась вслед за ним, в провинцию Сычуань. До Фаньчэна мы добрались на лодке, отсюда путь шел уже по суше. Путешествие было долгим и потребовало больших затрат, ведь с нами двигалось великое множество людей и повозок. В дороге одна за другой дохли лошади, непрестанно ломались оси телег, и казалось, не будет конца нашим мучениям и страданиям. Только в третью луну мы, наконец, добрались до Тунгуани, но к тому времени Чжо-тана уже перевели в провинцию Шаньдун на новую должность. Денег у нас не осталось; как говорится, «только легкий ветер бродил в наших рукавах». Семья Чжо-тана не могла следовать за ним к месту его новой службы, и на время всем нам пришлось поселиться в Тунгуаньском училище наук. Только к концу десятой луны мой друг смог получить положенное ему содержание в шаньдунской управе и переслать нам с нарочным деньги. Вместе с деньгами прибыло и письмо от Цин-цзюнь, в котором она писала, что Фын-сэнь умер в четвертой луне этого года. Тут я понял, что слезы моего сына, которые он пролил, провожая меня, были слезами прощания сына с отцом. Увы! Юнь родила мне только одного сына. И должно было так случиться, что именно он ушел из жизни, так что некому было продолжить линию рода Юнь. Чжо-тан вместе со мной оплакивал кончину моего сына. По прошествии некоторого времени он подарил мне наложницу [116] и тем снова погрузил меня в весенний сон жизни. С этого времени я опять в круговороте тревог и не знаю, когда наступит пора прозрения.

За тридцать лет, проведенных мною в разъездах по делам, я не видел только земли Шу, Цянь и те, что к югу от Дянь [117] . Мой путь, верхом или на телеге, направлялся волей людей, которых я сопровождал. Я никогда не имел возможности поселиться в глухом углу и обрести уединение, мог лишь любоваться видом гор, рек, сменяющимися пред взором облаками и туманами. Я склонен обо всем судить сам, и мне в тягость повторять других. Подчас, говоря о поэзии и достоинствах живописного свитка, я отрину то, что для иных жемчужина, и приму творение, которое отвергли; так и с примечательными и известными славой местами, ибо они дороги настроением, коим их наделило сердце: бывает знаменито место, а не чувствуешь его красоты, а другое, безвестное, восхитит. Я напишу здесь о том, что сам повидал.

Мне было пятнадцать лет, когда мой отец служил в Шаньине [118] . В это время жил там один достойный конфуцианец, родом из Ханчжоу, некто Чжао, по прозванию Шэн-чжай, имя его было Чжуань. Как-то начальник уезда пригласил его в наставники сыну, отец приказали мне пойти, к Шэн-чжаю и попроситься в ученики. Он взял меня.

Раз в свободное время мы с наставником отправились на прогулку в Куншаньские горы; горы находились не более чем в десяти ли, но добраться до них можно было только на лодке. Неподалеку от гор я заметил каменную пещеру над входом ее лежал надтреснутый поперек камень — вот-вот обрушится, однако наша лодка благополучно прошла под ним, и неожиданно мы оказались в просторной пещере.

В народе пещеру называют Сад на воде. С четырех сторон она окружена отвесными стенами. У самой протоки расположен павильон на устоях из пяти камней, против — каменная стена с надписью: «Полюбуйтесь на резвящихся рыбок». В том месте вода безмерно глубока, говорят, будто в этой пучине живет превеликих размеров черепаха. Я попробовал приманить ее куском блина, но увидал лишь крохотную рыбешку, она-то и склевала мою наживку. От павильона шла тропа в Сухой сад [119] , здесь как попало громоздились разных размеров камни. Некоторые были круглые, величиной с кулак и больше, другие плоские, точно ладони. Были здесь и каменные столбы, на плоских верхушках которых покоились глыбы. Но следов зубила не было ни на одном.

Осмотрев пещеру, мы устроили пирушку в Водяном павильоне. Я велел запалить хлопушки — раздался грохот, и горы ответили многократным эхом, донеся до нас словно бы раскаты грома. Таково начало моих радостных странствий в дни отрочества.

В тот раз я так и не смог добраться до Беседки орхидей и могилы Великого Юя [120] , о чем сокрушаюсь и по сей день.

На следующий год мой наставник устроил школу у себя в доме. По старости он уже не мог совершать дальние прогулки, но все же мы поехали в Ханчжоу. Красоты озера Сиху [121] превратили эту поездку в радостное путешествие. Более всего я был восхищен завершенной красотой Драконова колодца и Небесного садика. Плиты для садика частью привезли из Индии с горы Фэйлай, а частью взяли из Древней пещеры благовещего камня с горы духа-покровителя города Сучжоу. Воду подвели из Нефритового источника, вот отчего вода в Небесном садике светла и прозрачна, а рыбки на удивление оживленные. Но сколь безмерно грубым показался мне Агатовый храм на Лиановом хребте! Остальные сооружения — вроде Беседки посреди озера или Источника старца по прозванию Один из шести [122] — очень красивы, их не перечислить. Однако озеро и его окрестности прямо-таки пропахли пудрой и притираниями [123] , а мне дольше по душе заброшенная уединенность Малой обители спокойствия, где изысканность почти сравнялась с природой.

Могила Су-сяо [124] как раз возле моста Силинцяо. Когда в первый раз мне показали могилу, я увидел полуразрушенный холм и груду желтой пыли. В год гэн-цзы [125] государь Цяньлун предпринял поездку на юг в целях осмотра края. В весну года цзя-чэнь [126] был повторен блистательный образец предшествующего путешествия, по этому случаю холм на могиле Су-сяо облицевали камнем — теперь это был восьмигранный купол со стелой, на которой начертали: «Могила Су-сяо, уроженки Цяньтана». Отныне скорбящие о древнем поэты не будут бродить по округе в поисках могилы. Невозможно исчислить, сколько героев и верных жен канули в вечность, ибо даже тех, о ком дошли известия, и то немало. Су-сяо — имя певицы. Со времени династии Южная Ци и поныне нет человека, который не слыхал бы его. Уж не дух ли ее существа воплотился в том настрое, коим веет от здешних гор и озер?

В нескольких шагах к северу от моста Силинцяо было училище Почитания словесности, где я вместе с моим однокашником по имени Чжао И-чжи должен был сдать экзамен. Стояла пора Долгого лета [127] . Мы поднялись рано, вышли из Цяньтанских ворот, миновали храм Чжаоцинсы, поднялись на Оборванный мостик, посидели на его каменных перилах. Вот-вот должно было взойти солнце, и свет занимающейся зари брезжил сквозь ивы, придавая пейзажу неописуемую красоту. Сквозь аромат белых лотосов иногда долетал до нас легкий ветерок, омывая душевно и телесно. Мы подошли к училищу, но темы сочинений еще не объявили. А около полудня мы уже вернули свои экзаменационные манускрипты.

В поисках прохлады я вместе с И-чжи зашел в Пещеру пурпурных облаков. Пещера могла вместить не один десяток человек, через отверстие в каменном своде в нее пробивался солнечный свет. Какой-то предприимчивый человек расставил в пещере низенькие столики и табуреты и начал торговать вином. Мы сняли верхнее платье, пригубили вина, отведали сушеной оленины, изумительнейшей, а трапезу заключили свежими водяными орехами и белыми, совсем как снег, корнями лотоса. Из пещеры вышли чуть охмелевшие. И-чжи сказал:

— На вершине горы есть Терраса утреннего солнца, терраса высокая, и с нее открываются многие дали и просторы. Не прогуляться ли нам?

Мне пришлось по душе это предложение, и я храбро полез на гору. Только здесь я окончательно уверился, что озеро Сиху и в самом деле схоже с зеркалом, город Ханчжоу подобен шарику от самострела, а река Цяньтан вьется словно кушак: ведь взору открывались сотни ли окрест — это был первый в моей жизни большой обзор. В беседке мы просидели долго, до тех пор, пока не стало садиться солнце — Золотой ворон [128] , мы взялись за руки и начали спускаться с горы. В Нань-бине звонил вечерний колокол. В тот раз я не добрался до Таогуана и Пристанища облаков.

От рощи дикой сливы, что возле Управы красных ворот, и зарослей железного дерева вокруг храма Гу-гу остались лишь отдельные редкие деревца. Я решил еще осмотреть Пещеру пурпурного солнца. Вход в пещеру был узок, через отверстие не более пальца сочился ручей. Если верить народной молве, как раз в этой пещере и находится земной рай, но, к досаде моей, я не смог расширить отверстие и проникнуть в райскую обитель.

В день поминовения [129] мой наставник совершал обряд весенних жертвоприношений и обметания могил, в эту поездку он взял и меня. Могилы были в Дунъюэ [130] . Здешние места богаты бамбуком, могильщики выкапывали еще не вылезшие из земли ростки [131] (они походят на сливы, только более заостренные) и готовили отвар на продажу. Он пришелся мне по вкусу, я осушил две чашки. Наставник заметил:

— Эх! Отвар хорош на вкус, но он разжижает кровь, чтобы не было вреда, надо съесть побольше мяса.

Не такая у меня натура, чтобы, как говорится, «зариться на лучший кусок мяса», а из-за этих ростков аппетит и вовсе пропал. На обратном пути я изнывал от головной боли и жары, язык и губы растрескались. Когда подошли к Каменным палатам, у меня не было охоты ни на что смотреть. По дороге мы заглянули в небольшую, схожую с кельей пещеру, она называлась Водяная музыка, ее отвесные стены были сплошь покрыты ползучими лианами. По пещере тек ручеек, на удивление быстрый, явственно слышалось его переливчатое журчание. Тут же было и небольшое озерцо, не более трех чи в ширину и около пяти в глубину, оно не пересыхало и не переполнялось. Я припал к ручью и напился — боль и жар тотчас отпустили меня. Возле пещеры стояли две маленькие беседки, в них можно посидеть и послушать всплески ручья. Монах повел нас осмотреть Чан десять тысяч лет. Чан находился в помещении, называемом Кухня средоточия благовоний, он был огромен и сообщался с родником посредством бамбуковой трубы — был слышен шум вливающейся в него воды, хотя за долгие годы он оброс мхом на несколько чи. Зимой вода в чане не замерзала, потому холода не причиняли ему вреда.