Чтение онлайн

Итак, математика. Манька пишет и приговаривает время от времени вслух: «А теперь разделить. А тут умножить». Я стараюсь не упустить момент, когда она скажет неправильно: «Постой, постой, не пиши. Почему умножить?» — «А, значит, прибавить». Краем уха слушаю: стукаются друг о друга тарелки, льется вода. Краем глаза смотрю на часы: успеет, еще только через 15 минут выходить. Поставила последнюю точку и начала не торопясь собирать портфель, а я пошла поддержать морально Аську, она еще маленькая, ей попросту скучно мыть посуду долго, да и поставить сушиться она не может — сушка высоко. Пока ставлю тарелки, пою: «Маня, Маняша, скорее надевай форму! Где флейта? Где но-оты?» Главное — петь погромче, чтоб было слышно в комнате. Если учесть, что в детстве мне медведь наступил на ухо и вот уже вторую неделю, как я охрипла, то эффект потрясающий. Часто думаю, что мне повезло с соседями: с одной стороны квартира очень тихой старушки, а с другой — такая же семья, как моя: пятеро малышей, старший в 3-м классе, как моя Манька.

Так что наш шум как-то не очень мешает им. Отправляюсь с наконец-то собравшейся Марусей вниз: проводить, а заодно забрать газеты. И вот теперь мои законные 20 минут, а то и полчаса. Аська почти все вымыла, пошла менять птичкам воду, а я пью кофе и просматриваю газеты. Я люблю кофе и не люблю сладкое, люблю стихи и терпеть не могу математику, люблю животных и не переношу мыть посуду, люблю лето, и когда все дети дома, и свою работу, и еще печь пироги, зато не люблю стирать. По-видимому (во всяком случае, так считает моя мама), у каждого человека есть определенная норма на жизнь: столько-то постирать, столько-то вымести сора и т. д. Так вот моя жизненная норма по стирке, кажется, уже выполнена: десять лет я стирала ежедневно, невзирая на дождь и вёдро, праздники и непраздники. А теперь дети подросли, а я обленилась, мышей не ловлю и все больше постирушки устраиваю, а на настоящую стирку поднимаюсь еле-еле, как Илья Муромец с печки. Сегодня день легкий: мне вчера повезло, я все купила в кулинарии и суп еще вчера сварила. Так что сижу и проверяю контрольные с пятого курса, попутно прислушиваюсь: не слишком ли тихо? Тишина — зловещая! — признак большой шкоды, но сейчас слышно, как Аська пытается читать, не пойму только что. А-а! «Ой-ган» — это, наверное, орган, она «Комсомолку» взяла и читает с самого начала. Звонок — это Саня. Суп на плиту, контрольные побоку, тарелки на стол все сразу, а попутно он мне излагает события дня: про лабораторную по химии и про то, что ему поручили подготовить голубой огонек, а он не знает, как взяться. Вкратце делюсь с ним воспоминаниями, как говорится, из опыта работы: последний звонок в том году, в позатом году, посвящение в студенты и т. п. «Поешь — поможешь мне, ладно?» — «Ладно» — уже с набитым ртом. Аська залезает на стул, а у него проваливается сидение — давно надо купить новые, эти уже невозможно чинить, да все не соберусь. Сажаю Саню диктовать мне оценки за контрольные, он время от времени удивляется: «Ого, сколько написано!» — «Санюша, я пошла. Ваню с Настей чем кормить, ты знаешь. Придут за бельем из прачечной, деньги и квитанция на столе. Очередь мыть посуду твоя, а потом Настина. У тебя сегодня кружок или клуб?» — «Ничего. Я буду модель клеить, нам мало задано». Я еще раза три позвоню с работы: «Шкода? Скандал?» Но сегодня ни того ни другого: Ваня поел, сделал уроки и со словами: «лечу, улетаю» — побежал в музыкальную школу, у него сегодня флейта. Белье забрали, как сообщила Аська, «без всяких разговоров». Настя пришла, по докладу Сани, в хорошем настроении, помыла посуду, уроки сделала и пошла в кружок. Она делает мне к Новому году такой батик — рисунок на ткани — дракона, только я этого не знаю, хотя, наверное, она не удержится, я сама не очень-то умею таить, если что хорошее у меня есть.

Пришла Маня с подружкой Машей. Саня поставил варить молочную вермишель. Пришел Ваня. Пришла Настя. Ушла Маша. Пришла я. Доедают мороженое, оставшееся со вчерашнего Саниного дня рождения — исполнилось ему 14, на флейте и фортепиано еще не играли, Настя рассказывает про кружок (про дракона ни-ни, хотя я вижу, что хочется рассказать), показывает какой-то необыкновенный пластилин, но надпись там по-немецки. Обещаю попросить бабушку перевести, когда поеду к ней. Саня — про полет «Союза ТМ-4» и про огонек. Настя загорается: «Я тоже тебе помогу». Аська уже залезла в постель, и конечно, в мою. Маня делает работу над ошибками по русскому, Настя проверяет, и удивительно! — они не ссорятся. Маня идет стирать свои колготки. Ванька играет на флейте, портфель собрал, постель еще не постелил. «Ваня, твоя очередь мыть посуду!» — «Не буду, я еще не доиграл». — «Ну что ж, — вздыхаю, — значит, моя очередь». И получаю второй подарок за сегодняшний день. Саня говорит: «Давай я вымою, раз Ваньку не допросишься». Ваня: «Спасибо, Сань, а завтра я за тебя помою, а то я устал и нога болит». — «Что с ногой?» — это для меня неприятная новость. «А-а, перетренировался», ну, будем надеяться, обойдется. Ване к среде нужен материал про Рокотова (задали реферат по изо — это в пятом-то классе!), Мане — завтра 1 руб. 80 коп. на подарки к Новому году, Насте — деньги на подстричься до четверга, Аське — только поцелуй, но зато срочно. Маня доигрывает на фортепиано, Настя легла и читает «Педагогическую поэму», Аська спит, Ваня тоже, Саня укладывается. «Спокойной ночи. Вставайте завтра, как люди!» Слышно ли другим эту музыку: беззвучно дышат мои дети, кошка свернулась клубком, молча падает за окном снег. Чуть пискнул в своем гнезде Мистер Рочестер, устраиваясь поудобнее рядом со своей бесхвостой женой, у него тоже день прошел вполне нормально. Мышка, т. е. кошка, ни разу не залезла на шкаф с намерением, если не съесть его, то хоть попробовать. Спит математика, и чистая посуда, и одинокая варежка посреди комнаты, и плохо отжатые колготки на веревке, и все еще тайный дракон. «Ах, как вам трудно! — сочувствуют мне. — И зачем вам столько детей?» — «А чтоб посуду не мыть, товарищи! Очень я этого не люблю».

Каждый следующий ребенок приносит в семью гораздо меньше трудностей и больше радости, чем предыдущий. Когда Саня, мой первенец, был маленький, мне часто казалось, что двое детей — это немыслимо, и когда родилась Настя, стало вдвое труднее. Зато третий как будто ничего и не изменил, никаких забот не прибавил, а уж пятая, Аська, принесла в нашу уже общую жизнь одну радость. Я учила детей ходить и есть ложкой, не вертеть ручки у газовой плиты и мыть посуду, а они меня — не ныть и не паниковать, когда происходит что-то экстренное, и делать по крайней мере 4 дела сразу, и ответственности, и умению реагировать на сущность, а не на форму. Вчера звоню домой: «Настя, ставь варить вермишель!» Она: «Ой, да отстань, мы все без тебя знаем, что есть — из того и сделаем. Занимайся своим делом». Ну, можно полезть в бутылку: «Как ты разговариваешь с матерью!» А можно — я так и делаю — улыбнуться: выросли мои ребята. Ведь они и вправду все сами сделают, они уже частично сняли с меня эту заботу: что готовить, как готовить — это уже «не мое дело».

Маня приходит из школы с подружкой Машей, я с ними здороваюсь и спрашиваю у Маняшки: «Что ты получила?» Она отвечает, я хвалю, а Маша мне и говорит: «А я пятерку по чтению». Это мне урок вовсе от чужого ребенка: подруга дочери не приложение к ней, а сама по себе человек. Теперь я всегда спрашиваю: «Как ваши дела?» Надеюсь, что это поможет мне, когда дети вырастут, женятся, замуж выйдут. Их будущие мужья и жены (сейчас об этом странно и думать) — может быть, наши отношения с ними зависят, хоть и немножко, от того, что мне объяснила девчонка — третьеклассница по прозвищу Батончик.

То, чему я их научила, возвращается ко мне, они помогают мне не только мытьем посуды, а поддерживают меня. Недавно я забыла дома кошелек, а в магазине хватилась — нет денег. И я решила, что потеряла всю зарплату. Мне стало дурно. Пришла домой с пустой сумкой, белая, села в пальто на стул, не могу слова сказать. Дети бросились ко мне: «Что с тобой?» Говорю — деньги потеряла. А они: «Да вот кошелек!» А старший сын принес воды и говорит осуждающе: «Ну разве можно так волноваться из-за денег?» Это я так учила, нет денег — экая беда, выкрутимся. Он бы так же сказал, если б я и вправду все потеряла. Вот он и опора мне, мой мальчик.

Что бы я изменила? Себя вряд ли удастся, а дети не дают мне зазнаться. Мы летом ездили все вместе на юг. А потом сын и говорит мне: «Мама, тебе за наш отдых надо поставить памятник!» Я и расцвела, уши развесила. А он продолжает: «С рулоном туалетной бумаги в руках и надписью на пьедестале: „Дети, кто хочет в туалет?“» Точно, моя коронная фраза, чаще всего звучавшая над берегами Кавказа.

Может быть, неприлично в этом признаваться, но мне мои дети очень нравятся, я имею в виду — нравятся как люди. Они разные, но у них есть те качества, которые я в людях вообще очень уважаю. И я не могу представить, как это — они были бы другие? Вот Саня на днях прочитал «Фауста» и честно признался: «Было тяжело». Вдруг бы у Сани не хватило самолюбия дочитать, раз взялся? Или вдруг бы он покривил душой: «Ах, „Фауст“!» Ну, это уже не Саня был бы, кто-то другой.

Мне нравится говорить о том, что мне нравится: какие разные мои дети, все пятеро, как мы с ними живем, работаем, ссоримся и миримся, о наших семейных и единоличных тайнах.

В послеотпускную трудную минуту жизни шарю в шкафу — не завалялась ли где мелочь. И вдруг нахожу в пустой сахарнице трешку с копейками: «Чье?» И хоровой ответ: «Это Настя на собаку копит. Она хочет водолаза». — «Ну, Настюш, я их пока экспроприирую, а потом добавлю, ладно?» И дочка соглашается: «Давай я молока и муки куплю и сделаю блины».

Девятиклассник Саня получил письмо из МФТИ с приглашением заниматься на вечерних либо заочных курсах. Комментирует: «Ну, вечерние — 60 рублей в год — это не для нас, а на заочные обязательно запишусь».

Мне кажется, что человек имеет право на тот образ жизни, который считает хорошим, если, конечно, это не воровство, не пьянство и т. д. Никому не навязываю наш — без цветного телевизора и ковров, с мечтой о водолазе, а не об импортных «Made in Malachovka» штанах. Милосердие и благотворительность — хорошая вещь, если человек их дарит кому-то. Но вот каково быть, так сказать, потребителями этих благ и милостей? И поэтому я терпеть не могу говорить о льготах для многодетных семей, а о них обязательно рано или поздно заходит речь почти в любой беседе. Попробую все же суммировать все льготы, положенные моей семье, состоящей из меня и моих пятерых детей от 6 до 14 лет, «проживающих совместно со мной», как пишут в соответствующих справках. Во-первых, я плачу квартплату на рубль меньше, чем мне положено (квартплату, а не свет, газ — это как у всех). Во-вторых, подоходный налог с меня берут не полностью, а 70 %. Эти льготы я получаю, так сказать, автоматически, без усилий с моей стороны, без справок и хождения по инстанциям. Впрочем, вру, насчет подоходного налога я ежегодно представляю справку из ДЭЗа, что никто из нас не умер, не переведен на полное государственное обеспечение и т. д.

В-третьих, у меня есть удостоверение, дающее мне право внеочередного обслуживания в службе быта, а также спецобслуживания в продовольственном и промтоварном магазинах.

Со стыдом сознаюсь, что я широко пользуюсь этими льготами, потому что не имею возможности стоять в очередях в парикмахерской и химчистке, за сливой и школьной формой, за мылом и сахаром, и зубной пастой, и стиральным порошком, и еще за чем-то, за чем стоят в очередях. Самые страшные, неподвижные, самые постыдные очереди — очереди за так называемыми праздничными заказами, где мы, многодетные, стоим вместе с ВОВ и ИОВ — такие вот аббревиатуры украшают нашу жизнь в условиях демократии и гласности. Если мне еще позволяют совесть и здоровье (прихожу из магазина и, как правило, пью валокордин и валерьянку) проситься без очереди и выслушивать «народное мнение» о многодетных вообще и обо мне в частности, то здесь я стою за безногим инвалидом и перед старухой на костылях и молча слушаю, как продавщица кричит в ухо глуховатому мужчине: «Тушенку берете? Сгущенку берете?», а он, неловко улыбаясь, трясет головой: «Да, да, да». А вот другой идет, глядя прямо перед собой выцветшими, слезящимися глазами, прижимая к груди, к праздничному черному костюму, к орденам эти самые банки, эту полукопченую колбасу, и его толкают те, кто тоже плохо видит, кому тоже трудно обойти, кто тоже хочет полукопченой колбасы. Господи, сколько раз я зарекалась не ходить за этими заказами, тем более что мне-то эти пресловутые заказы не подходят: одна банка сгущенки — мне мало, а две не дают. Даже если человеку впереди меня сгущенка не нужна, эту банку отложат, а мне не впишут — не по-ло-же-но. Хорошо, что стоять долго: пока стоишь, со всеми познакомишься, поговоришь и договоришься, чем с кем меняешься, кто кому что берет. Так что вот такая у меня льгота: четыре раза в год, стыдясь себя за радость и все-таки радуясь, волочу домой сумку с положенным, а также неположенным по статусу «мнд».

Хорошо и то, что эта льгота не требует справок, разве что ежегодно ездить в исполком и там ставить штамп в своем удостоверении.

Есть и еще льгота, недавняя, которую я смогла в прошлом году получить, только обратись непосредственно в ВЦСПС: бесплатная школьная, спортивная и пионерская форма. Ходишь и собираешь чеки, складываешь их аккуратно, пишешь заявление на имя директора школы, а если он ничего об этой льготе не слышал, то идешь в РУНО, а там говорят: «В первый раз слышим про такую благотворительность». Тогда идешь выше и через каких-нибудь полгода получаешь за форму, которая куплена в июле, а тут кончается зима, и можно уже думать о следующем учебном годе с новыми формами и старыми проблемами. Согласно тому же постановлению Совета Министров СССР и ВЦСПС «О дополнительных мерах помощи малообеспеченным семьям, имеющим трех и более детей, воспитываемых одним родителем», мне положена и бесплатная путевка в санатории и семейные дома отдыха. Говорю об этом в горкоме профсоюза — нет, вам положен только бесплатный пионерский лагерь. Так и не договорились в этом году ни до чего: отдыхали мы, конечно, всей семьей и за свой счет. Приехали загорелые, довольные и без копейки денег. Кого-то это злит. «Она еще улыбается!» — сказала мне как-то строгая дама, выдавая очередную справку. Кто-то удивляется: «Как это ты не боишься с ними ездить?» Нет, не боюсь. Я боюсь, что разговор о многодетных семьях сведется к ярмаркам подержанных вещей и благотворительным концертам, как будто это изменит существо дела. Я вот приготовила детские платьица, хочу послать знакомой для ее дочки, а соседка принесла мне кофточку, из которой выросла ее дочь. Сейчас я не плачу и мне не платят, а на ярмарке я продам, но и покупать придется — так где же выгода? А о благотворительных мероприятиях, где билет стоит 10 рублей, я читала о них у Чехова, например, ну хоть «Анна на шее» — перечитайте, кто не помнит.