Чтение онлайн

С тех пор я стал бывать у папы все реже и реже. Когда я приходил к нему, я видел, что его что-то беспокоит. Он нервничал и расстраивался из-за самых разных вещей. Иногда в дверь звонили. Приходили курьеры, нищие, продавцы, водопроводчики. Папа спешил открыть дверь. Он даже перестал спрашивать: “Кто там?” Сразу ее распахивал. Он вглядывался в своих посетителей. Потом он провожал их и становился еще более расстроенным. Однажды я понял: папа ждет того, кто заберет у него карту. Но никто за ней не приходил.

И тогда у меня появилась идея. Я подумал, что я и буду тем самым человеком. Я заберу у папы карту, тайком, — так он бы мне, конечно, отдать ее ни за что не согласился. Я торопился, потому что папа мог открыть конверт в любой момент, он посмотрел бы на карту правильно, и его печали бы умножились — как тот человек сказал. Сначала я хотел просто забрать карту, а потом заклеить конверт, и папа ничего бы не заметил. Но потом я подумал, что так поступать неверно. Надо было заменить карту чем-то равноценным. Чем-то очень важным. Я решил нарисовать другую карту. Я уже хорошо умел, папа научил меня. Я только не знал, что там должно быть изображено. А потом у меня появилась идея. Папина карта показывала, что происходит с миром. Что могло с ней сравниться? Ничего. Я решил нарисовать карту про другое. Я назвал ее “карта конца света”. Нет, ничего такого. Наоборот. Там был обозначен специальный маршрут. Я очень старался, чтобы было красиво.

Так получилось, что я знаю, каким будет конец света. У нас в классе, в кабинете биологии, висят рога лося. Посреди стены висят, напротив окна. Там пятый этаж, виден лес — если встать на цыпочки; а с того места на стене он, наверное, совсем хорошо виден. И вот однажды я сидел на уроке биологии, Валентина Евгеньевна — учительница наша, вы ее не знаете — рассказывала про эволюцию, про то, как звери однажды выползли на сушу, и что из этого получилось постепенно. Все потом происходило постепенно, это очень существенно. В этом важное отличие того выползания на сушу от разных других событий и движений. Так она говорила. Я слушал ее и смотрел то на окно — там как раз светало, это был первый урок, — то на рога лося. И тогда я вдруг понял. Вернее, я увидел, заранее увидел, что будет потом, — знаете, как это бывает? Я увидел, как рога срываются со стены, под ними проступает лосиная голова, появляются туловище и копыта. Рога были точно такими, какими мы привыкли их видеть, пока они висели на стенке, а все остальное — будто немного просвечивало. Лось выскочил из стены, в один прыжок перелетел через классную комнату. Я зажмурился — у окна сидела Таня Косинцева, и я испугался, что лось, приземляясь, ее задавит. Но этого не случилось. Я увидел, как лосиное туловище обтекло ее и оставило позади. Таня ничего и не заметила. Но она вообще тормоз. А потом лось скакнул прямо в окно, сквозь стекло, оно ему не помешало. Был внутри — переместился наружу. Я увидел, как он мчится к лесу. Взошло солнце; бока лося отсвечивали темно-розовым.

А потом я услышал, как Валентина Евгеньевна мне говорит:

— Багров, где ты опять витаешь? Багров? Надо уже давно было тебя от окна отсадить.

Я отвернулся от окна, а когда опять посмотрел туда, лося уже не увидел. Тогда я посмотрел на стену — рога были там, как будто ничего не произошло. Но я все понял. Это пока ничего не произошло. Но произойдет обязательно. Когда наступит конец времен, от людей смогут уйти те, кого они убили. Рога лосей и оленей снимутся со стен. В первые секунды будет казаться, будто они повисли над полом, но потом станет заметно, что под ними есть туловища. Они будут немного просвечивать на солнце. Лежащие на полах шкуры медведей, волков и тигров зашевелятся, поднимутся на лапы, зарычат. Лисы на воротниках и шапках оскалят пасти, вцепятся людям в головы, сожмутся в комочек, будут озираться. Даже куски мыла заходят ходуном в ладонях, из них проступят клыки и когти. Звери выйдут на улицы, их будет становиться все больше и больше. Они будут выбегать рысцой из подъездов, выскакивать из окон, не задевая копытами подоконник, приземляясь на мостовую — точно и легко. И вот что еще будет странно: лоси и лисы, тигры и черепахи, львы, крокодилы и медведи — каждый из них будет перемещаться в своем темпе, как они двигались, когда еще были живыми, — будут идти, бежать, скакать, мчаться, ползти — и никто из них не отстанет от остальных, и никто не вырвется вперед. А точно над ними будут лететь птицы, из которых раньше сделали чучела, — орлы, совы, утки, скворцы, разные другие птицы. И тогда люди станут опасаться содержимого своих квартир — а вдруг там, рядом с ними, находится кто-то, кто раньше был неподвижен, вдруг там кто-то есть. Они захотят спрятаться, будут забиваться в углы, лежать ничком, закрывать руками головы.

Но звери не обратят на них никакого внимания. Будут двигаться мимо. Дело даже не в том, что они не будут замечать людей. Они могут и заметить. Но зверям будет просто не до них. И тогда все поймут, что это и есть конец света. Всем это вдруг станет ясно. Конец света — это когда происходит что-то, от чего мир никогда уже не будет прежним, и твоя жизнь не будет прежней, но эти перемены направлены вовсе не на тебя, ты случаен и понимаешь это.

И вот свет закончится, а жизнь будет продолжаться. Но уже без зверей. Они уйдут и заберут с собой всех животных. Там, где они будут проходить, никого не останется, все уйдут с ними — неважно, дикие они или домашние, живы они или уже давно умерли.

И тогда случится еще одна вещь — леса ослепнут. Деревья растут очень аккуратно — на тропинки не наступают, между рельсами не прорастают и в города без лишней надобности не заходят. А все почему? Потому что у леса есть глаза — глаза зверей, прячущихся в зарослях. Когда глаз больше не будет, деревья станут расти где придется — они перейдут границы, вторгнутся в города, заполонят пустыри и улицы, будут пробиваться сквозь асфальт, разрушать своими корнями стены и крыши домов. На самом деле это оттого, что лес перестанет ориентироваться.

А звери будут уже далеко. И я знаю, куда они уйдут. Они пойдут к Северному полюсу, но не дойдут до него. Где-то по дороге есть заброшенное селение, Чальмны Варэ называется. Оно стоит на холодной реке. Чальмны Варэ как раз и значит — “Глаза леса”, если на русский перевести. Про это селение нам рассказывал один путешественник, директор школы его пригласил. Я тогда учился в третьем классе. Путешественник этот ездит по всяким заброшенным деревням, ищет, что там осталось интересного, и фотографирует. Но в Чальмны Варэ у него фотографии почему-то не получились, ни одна. Наверное, пленка засвеченная была. На карте, которую я нарисовал для папы, я это место тоже обозначил, потому что оно очень важное. Звери придут туда. Там почти нет людей и много травы. Их никто не потревожит. Когда-то они выползли из воды на сушу, а теперь с суши вернутся в воду. Они уйдут тем же путем, что и пришли. И тоже постепенно. Только это займет меньше времени. Они зайдут в реку — ящерицы, змеи, крокодилы, черепахи, крупные и мелкие млекопитающие и птицы тоже. Сначала вода будет им по лапы, потом коснется туловища, потом будут видны только их головы, а потом они уйдут под воду целиком. А куда они денутся, зайдя под воду целиком, никто знать не может. Где-то есть изнанка, а в ней отверстие, через которое они вынырнут. И никто не знает, какими они окажутся, когда это произойдет. Думаю, у них уже будут другие туловища и все будет другое, а может, ничего у них не будет.

Вы не узнаете этого, а я узнаю. Потому что меня они возьмут с собой.

Павел вышел на кухню. Там пахло залежалыми пряностями и подсолнечным маслом. Шкафчики были выкрашены зеленой краской. За первой же дверцей обнаружились стеклянная банка с остатками черного чая и алюминиевый заварочный чайник. Павел налил в него воду из крана и поставил на огонь. Когда вода закипела, ему показалось, что он слышит звук захлопывающейся двери. Очень приглушенно.

Павел разлил чай по чашкам, а потом вернулся в комнату. Мальчика там не было. Вагиф стоял у окна. Павел подошел к нему. Смеркалось. Внизу на улице он различил знакомую фигурку. Мальчик стоял у пешеходного перехода, он поднял воротник, втянул голову в плечи, засунул руки поглубже в карманы куртки. Мимо него проезжали машины, свет их фар пока только намечал в темнеющем воздухе то пространство, где он будет врезаться во мрак, растворять его, а потом, теряя силу, растворяться в нем сам. Мальчик переждал поток машин, побежал через дорогу, споткнулся, попал ногой в ручеек дождевой воды у обочины. Вагиф и Павел смотрели, как он идет по тротуару навстречу людям, выходящим из автобусов, спешащим домой. Потом он скрылся за поворотом.

— И что, мы вот так вот его отпустили? — сказал Павел.

— Пусть идет, — сказал Вагиф.

— Получается, больше нет никакой карты.

— Почему нет. Есть.

— Детский рисунок. Шерстобитов не ошибся. А настоящая карта уничтожена.

— Карта уничтожена, карта нарисована.

— Что ты имеешь в виду, Вагиф?

— Ты ведь верно говорил. Столько событий. Метания по всей стране. Непомнящий от нас, мы за ним. Какие-то звонки, распоряжения, полустанки, попутчики с чужими лицами…

— Значит, ты тоже заметил.

— Да, мерещилось что-то такое. Я думаю, простой детский рисунок не может так влиять — на людей, на события. Значит, это — не простой рисунок. Карта переходит от одного к другому, верно? Это — то, что нам известно. Мы и пытались ее перехватить. Карта указывает маршруты, но и у нее самой есть маршрут. И никогда не знаешь, для кого еще он окажется неожиданностью. Мальчик хотел помочь отцу. А в итоге лишь заменил одну карту другой, и маршрут возобновился. Он нарисовал карту заново, по собственному разумению. Но откуда взялась предыдущая версия карты? Возможно, она появилась похожим образом. Карта существует сама по себе, вне материала, на котором она изображена. Кто-то рисует ее, потом передает другому. Карта может сгореть, истлеть, исчезнуть. Это не имеет особого значения. Проходит какое-то время, и кто-то другой рисует ее, потому что так сложились обстоятельства. Он составляет карту того, что считает важным, так, как он это видит и понимает. Так он думает. Наверное, время от времени одна версия карты должна заменяться другой. Это то, что сделал Костя. Он был Хранителем карты. Недолго, но был.

— Так значит, карта все же у Непомнящего.

— Выходит, что так.

— А что же изображено на ней? То, о чем говорил Костя? Но как такое может быть?

— Я не знаю, — сказал Вагиф.

Григорий Аросев (1979) — живет в Москве. Телередактор, писатель. Автор книги “Записки изолгавшегося”. Печатался в журналах “Урал”, “Дружба народов”, “Звезда”, “Вопросы литературы”, “Вайнах”, “Литературная учеба”, “Мера всех вещей” и др.