Чтение онлайн

– Особой вины за вашим подсудимым нет, но его бичевали, дабы он поменьше болтал, да учтивее относился бы к власти. Думаю, сего наказания вполне достаточно? – наивно полагая, что таким образом вопрос с Назореем будет решён, а сам проповедник отпущен, я ожидал положительного ответа от Каиафы. Однако тот, переглянувшись со своим тестем, довольно усмехнулся и сказал:

– Мы уже не раз говорили, что у нас есть Закон, и по этому Закону самозванец должен умереть, ибо он объявил себя посланцем Бога!

Я был готов к тому, что первосвященник сразу не согласится с моим предложением освободить проповедника, а поэтому и предпринял со своей стороны довольно хитрый шаг, дабы загнать жреца в тупик.

– А что же Антипа? Тетрарх ведь должен разобрать вашу жалобу и утвердить приговор? Насколько мне известно, проповедник родом из Галилеи, или я ошибаюсь? Значит, тогда он поданный тетрарха Антипы? – прозвучал заранее подготовленный мною вопрос. Его подсказал мне Савл, когда мы с ним обсуждали, как я должен вести себя в этом сложном и запутанном деле, дабы не попасть впросак. Мой верный помощник, будучи сам по происхождению иудеем, прекрасно разбирался в хитросплетениях местных законов, а потому и консультировал меня накануне поездки в Синедрион в течение целого часа, рассказывая тонкости нравов и обычаев своих соплеменников.

Однако первосвященника смутить было крайне трудно. Он только самодовольно ухмыльнулся, услышав этот мой вопрос, будто ждал именно его. Видимо, Каиафа приготовился к такому повороту в разговоре со мной, а поэтому даже излишне быстро бросил в ответ:

– Тетрарх Галилеи не стал вмешиваться в решение Синедриона! Он передал нам, что не в праве утверждать смертный приговор, ибо это прерогатива прокуратора Иудеи!

– Ну, что ж, хорошо! Пусть так и будет! – я сделал вид, что согласился с приговором и собираюсь уходить, чем, по-моему, даже немного озадачил книжников, приведя их сначала в лёгкое изумление, а потом в восторг своим, как им показалось, быстрым согласием и одобрением их беззакония. Однако жрецам ещё рано было торжествовать. Не дойдя пары шагов до дверей, я вдруг резко развернулся на месте и, не торопясь, проговорил: – Да, совсем чуть не забыл сказать! Ведь, как римский прокуратор, я имею право в праздник пасхи помиловать одного осуждённого. Мне не хотелось бы нарушать эту добрую традицию.

Лица сидевших в зале членов Синедриона буквально окаменели, когда они услышали моё пожелание воспользоваться правом помилования. Казалось, что своим неожиданным поступком я навёл панику в рядах священников из Высшего совета, только Иосиф Каиафа был спокоен и невозмутим как никогда. Ни один мускул не дрогнул на его строгом лице. За много лет своей службы в Храме, он давно забыл о том, что такое смущение, к тому же первосвященник хорошо и основательно подготовился к встрече со мной.

– Конечно, игемон! – безмятежно улыбаясь, совершенно спокойно и даже излишне вкрадчивым голосом сказал он. И именно в этот миг во мне шевельнулось какое-то недоброе предчувствие, что я оказался в ловко расставленной ловушке. Первосвященник же тем временем вновь чересчур добродушно повторил: – Конечно, игемон! Ты имеешь на это полное право и можешь помиловать одного осуждённого, но только по нашим законам это должен быть тот, на кого укажет народ.

Я был частично удовлетворён полученным ответом, ибо нисколько не сомневался, кого выберет народ и предложит помиловать, но, однако, ощущение какого-то подвоха со стороны жреца всё-таки меня не покидало. Каиафа подошёл ко мне и, нарочито поклонившись, знаком руки пригласил выйти вместе с ним на балкон. На небольшой площади перед воротами его дома шумела многолюдная толпа. Я взглянул вниз с балкона, и именно в этот момент ощутил лёгкое беспокойство, переросшее затем в смятение, ибо вдруг я совершенно отчётливо осознал, что моя интуиция не ошиблась, что все мои волнения и предчувствия были не беспочвенны, и первосвященник перехитрил меня. Такого шага со стороны изворотливого и коварного жреца не смог предусмотреть даже мой помощник Савл.

«А толпа-то ведь заранее подготовлена им, дабы назвать имя того, кто достоин жизни, и он не будет тем, кого выберу я, – пришла мне в голову запоздавшая догадка. На площади под балконом в этот миг шумела масса всякого сброда, готового разбушеваться в любой момент. – И это отребье, собранное из самых злачных мест Иерусалима, Каиафа имеет смелость называть жителями священного города?» – возникла в моей голове саркастическая мысль. И тогда я решил не называть имени Назорея, но услышать, кого желает спасти толпа, поэтому и крикнул в серую бушующую массу:

– Помилую одного и подарю жизнь тому, кого назовёте!

Ответа долго ждать не пришлось.

Гудящая, словно потревоженный рой диких пчёл, возбуждённая толпа дружно проревела, изрыгнув в ответ одно лишь только слово:

– Вар – рав – ва – а – ан!

Я был удивлён их желанию. Но мне хотелось понять, почему эти же самые люди, ещё вчера поклонявшиеся проповеднику из Капернаума, носившие его словно героя на руках и встречавшие как царя, сегодня с лёгкой душой отдали своего любимца на заклание и смерть. Если бы я знал в тот момент, что на площади перед домом Каиафы нет ни одного случайного человека, то не удивлялся бы и не задавал себе вопросов, на которые в той ситуации просто не существовало ответа. Толпа тем временем всё более разогреваемая отдельными криками отпустить убийцу Варравана и распять проповедника Иисуса, казалось, была уже готова разорвать Назорея тут же на куски, если бы того сейчас, немедленно, выдали бы и бросили прямо в самую её гущу. Все хотели его крови, причём здесь же на месте! Я стоял, не шевелясь, и с жалостью смотрел на бесновавшуюся толпу обезумевших людей.

«Господи! Прости их, ибо не ведают, что творят!» – промелькнула внезапно в моей голове одна единственная мысль, через мгновение повергшая меня в полное смятение, ибо слова те были явно не моими, но того, которого только что приговорили на муки и позор, смерть и унижение.

Видя вполне закономерный исход, я понял, что по всем статьям проиграл первосвященнику, который в этот момент за моей спиной громко и торжествующе сказал:

– Игемон! Народ сделал свой выбор. Ты должен утвердить приговор Синедриона! Нельзя нарушать Закон! Нет у нас иного царя, кроме римского императора. Если ты отпустишь его, ты не друг кесарю; всякий, кто делает себя царём, противник кесаря!

– Хорошо, Иосиф! – я специально назвал Каиафу по имени, ибо знал, что тот не любил, когда кто-то из посторонних людей к нему так обращался, – делайте то, что решили, но говорю вам всем: возьмите его вы и распните, ибо я не нахожу в нём вины. Касаясь ваших свидетелей, скажу: дайте мне их, и мой кнутобой Артерикс всего полдня так поработает с ними, что они завтра обвинят всех членов Высшего совета и Синедриона в тех же самых преступлениях, какие вы предъявили проповеднику! Но вы сами хотели смерти этого несчастного, а посему я умываю руки. Но прежде подумайте, что ответ же за сей поступок вечным позором на вас ляжет, и на ваших детей, и на весь ваш род!

После этих слов, сказанных от отчаяния, я круто развернулся на месте и тут же вышел с балкона, направившись прямо к выходу, потому как делать в доме первосвященника было больше нечего. Внутри меня клокотала ярость и злость, готовая вырваться наружу, как огненная лава извергающегося Везувия. Проходя мимо длинного стола, на котором лежали всякие фрукты и разные яства, стояли кубки и кувшины с вином, специально уже подготовленные для пасхального праздника, я не удержался и опустил в один из бокалов ладони свои, словно омывая их от пыли и грязи после дальней дороги. Все присутствовавшие в зале священники удивлённо посмотрели на меня, а я продолжал тщательно и молча, не говоря ни слова, мыть руки, как принято это делать перед началом трапезы, но вкладывая в свой поступок совершенно другой смысл. Только вот в кубке том оказалась не вода, но вино красное, которое тяжёлыми кровавыми каплями закапало с моих пальцев на грязный каменный пол мрачного и холодного дворца, где уже состоялся скорый суд Синедриона. Покидая зал заседаний, я обернулся и на прощание сказал:

– Помните слова мои! Вина в смерти Назорея будет на вас и на ваших потомках, я же руки свои умываю!

Когда свидетели, подготовленные первосвященником, неожиданно стали сбиваться и путаться в своих показаниях, Каиафа приказал слугам привести бывшего ученика проповедника. Ведь уроженец Кериота ещё нынешней ночью обещал дать показания против своего учителя и при людях обличить его в нарушении Закона. Однако в комнате, где должен был ожидать своей очереди главный свидетель, его не оказалось. Исчез внезапно добровольный помощник Синедриона, не пришёл, подвёл нового своего хозяина. Первосвященнику не оставалось ничего другого кроме как скрипеть от злости зубами, но бежать и самому искать человека, уже один раз оказавшего услугу, ему было не с руки, высокий сан не позволял сделать этого.