Чтение онлайн

— Обижаешь, начальник, — сказал алкаш, подмигивая. — Не садомозахисты мы. В карты продули. Условие такое — продул, ищи громилу, чтоб дал тебе в харю.

— Ну, так ищи.

С этими словами Венька обогнул алкаша и пошел себе, но сзади в рукав его вцепились с такой силой, что он вынужден был остановиться.

Накатила вдруг странная апатия. Вместо того, чтобы отпихнуть стоящего за спиной пьянчужку, Венька лишь повернул к нему голову и безвольно застыл.

— Не отказывайся от богатства, если оно плывет в руки, — приблизив лицо, смрадно дыша, зашептал алкаш. — Люди глупы, когда воротят нос от блага. Учат: «Не отягощайся скарбом, ибо навредишь бессмертной душе». Слышал, наверное? Так вот всё это гиль и глупость несусветная. Коль уж разговор идет о душе, о драгоценной нашей душе, то ей надобно ходить в дорогих одеждах, а не хлыстать голяком. Верно ведь, Венечка?

У Веньки как пелена с глаз спала. Действительно, что же он раньше-то ходил незрячий?

— Так что засвидетельствуй реноме, — сипло произнес алкаш. — Докажи, что в тебе не ошиблись.

При этом он отпустил рукав Венькиной рубашки.

Вновь обретя способность двигаться, Венька повернулся к нему, сказал вяло:

— Подставляй лоб.

— Уже не требуется, — алкаш захихикал. — Коготки будешь оттачивать на других пташках. Я вижу, в естестве твоем произошел необходимый переворот. В нашем деле, Венечка, главное что? Ошарашить, потом зацепить на крючок.

Вот ведь что странно — он как-то незаметно и мгновенно изменился. От него уже не воняло помойкой, а напротив, исходил терпкий аромат дорогого одеколона. Щетина пропала, торчащие волосы сами собой уложились в прическу, но самое главное — был он теперь одет в добротный черный костюм с желтой медалькой на лацкане.

И еще странно, что Веньку это ни капельки не удивило.

— Набирай очки, — сказал незнакомец. — Докажи, что выбор правилен.

И исчез, что Веньку также не удивило. Он знал теперь, что это не человек вовсе, а земная ипостась некоего могущественного существа по имени Гыга, что главное в жизни — это собственное благо, ибо никто кроме тебя за тебя не порадеет, даже пальцем не пошевелит, что при достижении собственного блага не нужно стесняться в выборе средств — никто из великих в выборе средств себя не ограничивал, и что, наконец, набирать очки — это как раз и означает преодоление в себе глупой воспитанности, этой замшелой, заплесневелой нравственности, которая становится неприступным барьером в процессе достижения цели…

Дома все уже перебрались на кухню, курили. Дым стоял — хоть топор вешай. Будут теперь до двух ночи балаболить, не заснёшь толком, потом начнут посуду таскать, греметь, навалят полную раковину, а утром — Венька, ты что же, парень, давай мой, пожалей мать. Это непременно скажет вставший по малой нужде опухший от самогона папаня.

Дрыхнуть придется на полу, в комнате Кирилла, поскольку гостиную займут пензюки. И чего они сюда ездят? Мёдом, что ли, столица-то намазана? Повадились. Шугануть разок-другой, глядишь, и отвадятся.

Из гостиной сквозь неплотно закрытую дверь несло протухлым винегретом.

Коробило абсолютно всё.

Венька пошел на кухню, сказал раздраженно:

— Спать сегодня будем? Или как?

— Цыц, сопляк, — привычно бросил папаня. Выпивши он всегда был омерзительно груб. — Будет еще тут старшим указывать. Пошел вон.

Тут Олег Васильевич малость перегнул, не проявил гибкость. Не разглядел в сопляке зверя.

Этот зверь-то и прыгнул, схватил за кисть, привычно вывернул руку, так что старший Рапохин с размаху въехал носом в тарелку с огурцами. Дядя Коля взял сзади железными пальцами за локоть, Венька отмахнулся, не глядя, попав пензюку опять же в нос. Вот ведь жизнь-шутница — самыми уязвимыми местами у двух приятелей оказались их носы.

Маманя заголосила было, но тут на кухню в одних плавках вломился Кирилл, обнял брата, у которого перед глазами плавала кровавая пелена, и увел в комнату.

Венька шел послушно (он всегда слушался Кирилла — это сидело у него в печенках) и испытывал чувство глубокого удовлетворения, так как знал, что поступил правильно. Набрал первые очки. Об этом его оповестил Гыга. «Правильно, Венька, — сказал при этом невидимый Гыга. — Чем хуже, тем лучше. Плохо — это в конечном итоге хорошо, это как лбом об стенку, когда в голове проясняется и всё встаёт на свои места. В этом мире надо быть реалистом. А быть добреньким — это фу, это мерзость, это туши свет, от этого блевать тянет».

Кирилл быстренько организовал на полу постель и уложил что-то бормочущего, бывшего явно не в себе Веньку спать. Откуда ему было знать, какие мысли бродят в голове брата.

На следующий день, а проснулись поздно, все чувствовали себя не в своей тарелке. Женя вымыла посуду и уехала к себе в Бибирево, пензяки, выпив кофе, отправились в Лужники на вещевой рынок. Кстати, с носом у Николая было в порядке, только малость чесался. Что касается алкогольного выхлопа, присущего чете, то почитай три четверти москвичей с утра являлись обладателями подобного выхлопа, а поскольку на дворе была суббота, многие уже в меру сил освежили его.

Рапохины (Кирилл с утра пораньше умотал на работу) остались одни. Отец Веньку в упор не видел, мать хоть и разговаривала, но сдержанно. Веньке же на это было глубоко наплевать. Всё было сделано правильно, наглеца, каковым показал себя отец, нужно было проучить, а то, что при этом перепало дяде Коле — сам виноват. Не лез бы, не перепало.

Венька, большой, загорелый, перевитый мышцами, ходил по дому в одних трусах, босиком. Пластырь он уже снял — оказалось, что рана затянулась. Удивительное, надо сказать, дело, ведь она была достаточно глубока.

Позавтракав с баночкой Очаковского пива, отец ушел в спальню, где включил переносной телевизор. Тот был хоть и маленький, но зверь, орал на всю квартиру, а картинка на нем была четкая и яркая, с сочными цветами, лучше, чем на «Рубине» в гостиной.

Итак, телевизор верещал, как недорезанный, и Венька пошел на кухню жаловаться матери. Почему-то с отцом не хотелось связываться.

Тут нужно сделать отступление и объяснить, что Олег Васильевич в ночной ситуации себе ни в чем не изменил, не виноват же он был, в конце концов, что в собственном доме чувствовал себя хозяином и привык осаживать отпрысков сызмальства. Чтоб не баловались, чтоб знали, кто здесь бугор, а кто пешка, чтоб почитали. И всегда всё было нормально, детки не обижались, знали своё место, слушались с первого раза, и потом, когда выросли, всё осталось по-прежнему: отец был строг, сыновья послушны. И никогда ничего не возникало, никогда не было разногласий, напротив, все были дружны, особенно если учесть цементирующую, амортизирующую роль Людмилы Ильиничны. И вот на тебе — сорвалось. Нет, тут, конечно же, всё дело было в Веньке.

Людмила Ильинична сидела за кухонным столом и рыдала. Перед нею стояла чашка кофе, в пепельнице курилась сигарета.

— Мам, — хмуро произнес Венька с порога. — Ты б сказала папику, чтоб телек приглушил.

— Зайди, Вениамин, — насморочным голосом велела мать. — Сядь.

Венька сел рядом на табуретку, начал шлепать ногою об пол.

— Прекрати, — сказала Людмила Ильинична, вытирая платочком глаза. — Что случилось, Веня?

— А чо? — бесшабашно спросил Венька.

— Тебе не стыдно?

— А чо?

— Значит, по-твоему, всё правильно? Так?

Венька пожал плечами.

— Иди у отца проси прощение, — сказала мать.

— Нет, — твердо ответил Венька.

Глаза у матери мгновенно наполнились слезами, слезы, выплеснувшись, поползли по щекам, губы задрожали, как у маленькой.

Нет, не мог Венька видеть этого. Вскипела злость — что это она тут нюни распускает, потом возникла жалость. Господи, да не было же на свете никого роднее.

— Мам, не надо, — попросил Венька, чувствуя, как от тоски сжимается сердце. — Ну, пожалуйста.