Чтение онлайн

— Она боялась ее, — убежденно сказал Иосиф. — Я знаю это доподлинно. Она называла ее ведьмой и распутницей, проклятой немкой, околдовавшей Россию.

Кауниц качнул головой — ему это было известно. Как был известен деспотический нрав покойной. При ней Иосиф был тише воды, ниже травы. Она не допустила сына к управлению государством, все решала сама, даже в мелочах. И только с ее кончиной Иосиф вздохнул свободно, и это несмотря на то, что уже двадцать два года он был официально провозглашен императором.

Семь лет, как ее не стало и он расправил плечи. «Я не давал ему делать глупостей, — самодовольно думал Кауниц. — Я постоянно стоял у него за спиной, я был его тенью. И мы кой-чего добились. Вместе с той же Екатериной поделили Польшу [38] — я настоял, чтобы нам досталась благодатная Галиция. Тем более что ее население единоверно, все больше католики. Правда, тогда Мария-Терезия еще властвовала. Властвовала, но не управляла — управлял я, — с тем же самодовольством думал Кауниц. — Короли и императоры могут выказывать свою волю. Но за их спиной стоят умные люди, которые движут царственными марионетками, дергают управляющими нитями. Важно только дергать так, чтобы нити эти не были видны. Мягко, с деликатностью. И тогда и волки будут сыты, и овцы целы».

Кауниц, кряхтя, потянулся. Потом сказал:

— Мой тебе совет: не иди у нее на поводу, не соглашайся сразу, не принимай ее условия. Помни, она всего только женщина, притом старая, притом все еще в плену своих страстей. Я охотно бы сопровождал тебя в этой поездке, но… — И он развел руками, как бы говоря: ты же сам видишь, я стар и немощен. — А теперь позволь мне откланяться. Да и у тебя есть свои заботы.

Оба поднялись. Кауниц отодвинул кресло и поплелся к выходу. Походка у него была старческая, шаркающая, но стан был прям — почти как у молодого.

«Он прекрасно держится, — отметил про себя Иосиф. — И ум у него все еще свеж. Хотя время от времени ему стоит усилий вспомнить то или иное имя или дату. Но в конце концов он вспоминает. А память у него все еще емка, Бог знает, сколько всего вместила она в себя за семь десятков с довеском лет».

Оставшись один, Иосиф некоторое время пребывал в задумчивости. Свидание с Екатериной виделось ему важным, но в то же время опасным по своим последствиям. Опять она увлечет его в мир иллюзий. Ох, этот ее Греческий проект, она поистине бредит им. С одной стороны, хорошо было бы, разумеется, отвести от Европы турецкую опасность раз и навсегда, отхватить кое-какой кус от этого громадного лоскутного одеяла, распростертого на все стороны света. С другой же…

Другая сторона представлялась ему неодолимой. Не говоря уж о военной стороне, существовала сторона политическая. Екатерина ее и в грош не ставила — чисто по-женски. А между тем именно она-то и была неодолима по своей множественной зависимости.

и хочется, и колется, да сил недостает. Надо быть готовым к изворотам, наконец решил он. Легко ускользать в решительную минуту. Ему это удавалось.

Он позвонил. И сказал явившемуся камергеру:

— Пусть подадут карету. Я собираюсь в Шёнбрунн.

— О, Хофбург! — всплескивают руками венцы. Хофбург прекрасное в прекрасном. Это дворец к дворцу: императорская канцелярия с покоями его величества, зимний манеж, дворцовая библиотека, богатство которой подавляло самого императора — не только парад книг, но и рукописей, скульптуры, живописи и графики, императорские музеи, наконец, увеселительный замок Бельведер в окружении роскошного парка, с Хофбургтеатром.

Был еще и Шёнбрунн [39] — архитектурный шедевр. В его названии сокрыта его же достопримечательность: фонтаны, прекрасные фонтаны, окружившие дворец водяной завесой, живым сверкающим занавесом.

Вена была музыкальной столицей мира. Император слыл меломаном. Он покровительствовал композиторам, музыкантам, певцам, он заказывал музыку. И, стараясь не отстать, двор и вельможи тоже слыли меломанами.

Музикдиректор граф Розенберг обитал в Шенбрунне. Он должен был осведомить императора о здоровье маэстро Глюка — Кристофа Виллибальда Глюка, Божией и монаршьей милостью носившего звание императорского и королевского придворного композитора с жалованьем две тысячи талеров.

Маэстро Глюка разбил паралич. Второй раз. Он, как говорили, дышал на ладан. И то сказать — почтенный возраст, семьдесят три года. Шла речь об его преемнике. Две тысячи — лакомый кусок. На него претендовал Антонио Сальери, фаворит императора и вообще влиятельный человек в музыкальных кругах.

— Ну что, граф, каков маэстро Глюк? — спросил Иосиф выбежавшего навстречу и ухитрившегося поклониться на бегу Розенберга.

— Скорей унглюк (несчастье (нем.) — Р.Г.) — изящно пошутил граф. — Долго не протянет, ваше величество.

— Мое величество надеется протянуть еще хотя бы несколько лет!

— Ох, пардон, ваше величество, вышло неуклюже, — наклонил голову Розенберг. — Вы будете жить на радость народам еще сто лет.

— И вы считаете, что сейчас вышло неуклюже? — с насмешкой вопросил Иосиф. — Ну да ладно. Кого вы прочите на должность, которую пока занимает маэстро Глюк?

— Я бы рекомендовал Моцарта, с вашего разрешения. Молва нарекает его гением.

— Ну, молва, как всегда, торопится опередить время. «Свадьба Фигаро»? — Император поморщился. — Вы же помните, граф, ее недавнюю постановку на придворной сцене. Михаэль О’Келли был превосходен в партии Базилио, остальных я просто не запомнил… А, да Понте, и вы здесь? — Иосиф деланно удивился.

— Где же мне быть, ваше величество, если не здесь. Ведь я ваш придворный драматург и сочинитель либретто.

— Вы, конечно, стоите горою за Моцарта.

— Несомненно, ваше величество. Моцарт — гений.

— Ах, господин аббат, мы с вами говорим в унисон, — растроганно произнес граф Розенберг. — Ведь я только что сказал его величеству то же самое.

— Правда, со ссылкой на молву. — И Иосиф иронически улыбнулся.

Да Понте, Лоренцо да Понте, до святого крещения еврейский подросток Эмануэле Конельяно, пользовался благорасположением императора, а потому разрешал себе некоторую независимость суждений. Впрочем, о его далеком прошлом никто не догадывался — ведь он носил сутану, а это был некий знак отличия от простых мирян. Он был плодовит как сочинитель и несомненно талантлив, хоть это и был мирской талант. Вот почему за его либретто охотились все сколько-нибудь видные композиторы — тот же Сальери, Мартини, Вейгель и другие.

Он тотчас понял, каково место Моцарта в музыкальном мире, и стал писать для него либретто, зная, что это и его обессмертит. Так оно и случилось: «Свадьба Фигаро», «Все они — таковы», «Дон Жуан», три шедевра, жили, живут и будут жить.

— Ваше величество, мы можем потерять Моцарта, — вкрадчиво произнес да Понте. — Эта потеря будет невосполнима, уверяю вас.

— Что значит — потерять? — с любопытством воззрился на него Иосиф.

— За Моцартом охотятся русские дипломаты — князь Голицын и граф Разумовский.