Чтение онлайн

— Придуркин… Гммм… Результат компьютерного тестирования больше, чем тысячи кандидатов. Как ни верти, он победитель! Больше всех набрал баллов. Конечно, непонятно какими соображениями руководствовался компьютер, выбирая Кондратия, но он без колебаний сделал этот выбор. Заметьте, с ошеломляющим отрывом от остальных участников конкурса.

Тем временем, брызнув искрами и осколками пламени, «Скользкий Гром» взлетел, уходя в небо и унося с собой вопящего со страху Придуркина.

Поняв, что его попросту надули и то, что он раньше принимал за веселую и забавную развлекуху, оказалось абсолютно серьезным и, разумеется, опасным занятием, Придуркин как-то успокоился и перестал понапрасну оббивать о стены кулаки, задумавшись в это же самое время над вопросом конкретной мести обидчикам — всем этим задавакам в генеральских штанах и с внушающими уважение портфелями, но по сути выбросившими его, беззащитного Кондратия в холодный и неуютный космос, как какого-нибудь паршивого щенка.

В общем, Кондратий несся к верхним слоям атмосферы, которые, в свою очередь, плавно переходили в вакуум. Кровь суперагента кипела в венах, требуя приключений!

Он несся и несся, пока не снесся!.. Пардон… Пока не вынесся!

И только тогда Придуркин заметил, что воспарил не только с кораблем, но и в корабле. В общем, с гравитацией было покончено. Вернее с ней пришлось распрощаться до тех пор, пока антигравитационные ускорители не выключатся.

Каким-то непостижимым образом, догадавшись, смекнув, что не следует вмешиваться в естественный процесс происходящего, Голенищев и Патрикеев молча наблюдали как воды Петляевки медленно и как бы нехотя возвращались в свои берега. А Пелагея Кузминична Селедкозасольская, будто пенорожденная Афродита Милосская (не помню как по батюшке), выкарабкивалась на четвереньках на глинистый и скользкий бережок, рискуя ежеминутно своими полуторацентнеровыми телесами грохнуться обратно, на этот раз, видимо, совершенно выведя речку из строя и направив ее воды вспять.

Наблюдая за всем этими перипетиями Селедкозасольской, Патрикеев и Голенищев все же краем глаза видели как уносится в небо, все выше и выше, селедкозасольский стог, уменьшаясь в размерах по мере отдаления.

Видели это и остальные. То есть, с криком и матом вылезающие из воды, раздосадованные своим незапланированным падением с моста и вместе с мостом, тюрьевкрошевцы-щихлебаловцы.

И, приняв с перепугу матерящуюся на чем свет стоит Пелагею за возвращающуюся в мир людей и спустившуюся в дырявых комнатных тапочках с небес Деву Марию; приняв Селедкозасольскую за святую, а никак не за самогонщицу, каковой, собственно, эта персона и слыла на всю округу, некоторые из односельчан Селедкозасольской пали ниц перед Кузьминичной, а другие, хотя и остались стоять в меньшинстве, но стояли они не без благоговения.

То, что святая материлась, тюрьевкрошевцев не обескуражило. Привыкшие к мату сызмальства, они считали его сочленения нормальным и само собой разумеющимся явлением как в быту, так и в более возвышенной жизни.

В глазах же тех жителей Щихлебаловки, которые узнали в святой Пелагею, но которые поддавшись всеобщему психозу, посчитали Селедкозасольскую новым воплощением — неисповедимы твои пути, о, Господи! — Девы Марии, в глазах этих Щихлебаловцев светилась неприкрытая зависть. Вот, мол, Пелашка в люди выбилась, а мы как были, блин, щихлебаловцами, так ими, блин, и остались!

Но Пелагея как раз в люди, тем более — в люди святые, выбиваться не собиралась. Наоборот, в эти минуты Кузьминична грешила в мыслях своих и в воображении нещадно! Она готова была доутопить недоутопших и обматерить ею по какому-то упущению еще необматеренных, ибо, как она считала — со стогом все подстроили щихлебаловцы. Не со зла, конечно, а по пьяни, но тем не менее.

Но какая разница в шутку щихлебаловцы запустили ее стог в космос или со зла, если теперь буренка на зиму без сена остается?

Вот долбаные любители фейерверков! Пелагея понимала, праздник есть праздник. И сама другой раз не против была запустить в памятную дату парочку «весенних бабочек» или «фантом», но вывести целую копну сена на околоземную орбиту — это уж слишком.

И Пелагея уже собиралась открыть свое хлебало или орало, по определению некоторых щихлебаловцев, как вдруг Голенищев с Патрикеевым дернули головами, знаменуя этим некоторое оживление в своих застывших в статике позах.

— Тудыт меня по голове! Вот блинище! — сказал, восхищенный линией сюжета развивающихся событий, прапорщик и, глядя, как над речкой опять что-то взвилось и устремилось вслед за умчавшимся в высь строптивым стогом.

Ни кто, конечно, ни Патрикеев с Голенищевым, ни щихлебаловцы во главе с Селедкозасольской не знали всей грандиозности замыслов КГР, а так же того, что с секретного космодрома, тщательно замаскированного неподалеку в густом березняке, стартовал земной космический корабль с агентом 13–13 на борту, предполагаемым грозой всех шпионов-инопланетян и их пособников — предателей-землян.

Как бы там ни было, но и самообматерившийся Голенищев и тонущие с матом на побледневших губах щихлебаловцы, не без любопытства наблюдали за стартом и полетом инородных для земной атмосферы тел.

И все они, и щихлебаловцы, которые топли как хотели, но назло себе не утопали и самообматеренный, но не поддающийся само-мату (авто-мату) Голенищев, все они, эти люди наблюдали, как, презрев еще непознанные человеком законы гравитации, оба наблюдаемых ими тела покинули пределы земной атмосферы.

— Коля, блинище! Ты видал?! — подтолкнул локтем в бок прапорщика Патрикеев. — Как они это… Фууух!.. Жжжик!.. Вжих! Фьиють! И нет их!. А? Каково!

— Ну, прямо ты и скажешь: фьюить, жих! — заспорил Голенищев. — Все как раз было не так, а наоборот. Не фьюить, а фьють! Быстрее, значит. Не вжих, а жик! То есть, на одну десятую секунды быстрее. Понял?

— А ну тебя, — сказал Патрикеев. — Тебе абы выспорить. Выспренный ты какой-то, хоть и друг мне! Я бы тебе за твою неуемную тягу к дискуссиям и звания ефрейтора не дал бы, а не то, что прапорщика.

— Ну и не давай, — обиделся Голенищев. — Я и так похожу.

К этому времени Пелагея, наконец, выбралась из взбаламученной ею речки. Облепленная донельзя речным илом и тиной, она приставила ладонь козырьком ко лбу и молчаливо вглядывалась в исчезающие среди облаков две точки, одна из которых ей до боли была знакома.

В другой руке, не оправдавшая надежд щихлебаловцев, дева сжимала пустой солдатский котелок. Односельчане же, рассмотрев в явившейся Марии Пелагею, возмущенно зароптали, сетуя на повсеместный обман, подтасовку и невозможность в связи с этим доверия к разного рода знамениям и чудесам.

— Пелагеюшка, что ж ты нас омманула? — прошамкала в ухо богатырше, шустрая бабка Пантелеевна.

— Но Пелагея, не сказав ни слова, только отодвинула локтем посмевшую раскрыть рот в ее присутствии вредную бабулю.

Бабка затрусила прочь, а Пелагея только сейчас с удивлением обнаружила в своей руке предмет бесхитростного солдатского быта. Предмет от чего-то очень вонючий и с осоловевшей от этой вонючести зеленой лягушкой внутри.

— Не иначе еще от наполеоновской армии остался, раз лягушка в еде наличествует, — определила Пелагея. — Может даже сам Бонапарт из этой лохани трапезничал. Но гарнир пахнет по-русски, а не по-французски, — рассудила псевдо дева Афродита.

И угадала. Как ни странно.