Чтение онлайн

Рамон в смущении улыбнулся ей, но Федерика приняла его недоумение за скромность.

— Ты у нас темная лошадка, Рамон, — гордо заявила Мариана. — Федерика, после ланча я хотела бы показать тебе альбомы с семейными фотографиями. Там есть прелестные детские снимки с тобой и Хэлом.

— А я хочу взять свою камеру и поснимать вас всех. Я никогда не забуду о нашем воссоединении.

Зайдя в приготовленную ей спальню, чтобы отдохнуть, Федерика сразу же почувствовала запах лаванды от своих простыней и обратила внимание на букет крупных тубероз на тумбочке. Ставни были закрыты, чтобы сохранить в комнате прохладу, но она их открыла, впустив солнечные лучи, осветившие ее воспоминания о знакомой мебели и картине на стене. Федерика достала камеру. Усевшись на кровать, она вытащила из защитного футляра объектив, вспоминая указания Джулиана о мерах предосторожности, чтобы его не повредить. Потом она подумала о Сэме. Ей захотелось позвонить ему и рассказать обо всех происшедших событиях. Но она решила, что следует сделать несколько снимков, которые свидетельствовали бы о практическом применении его подарка.

— Феде, можно мне войти?

Она повернулась и увидела в дверях отца.

— Конечно, — ответила она. — Я сейчас как раз собираю эту потрясающую камеру, чтобы сделать несколько фотографий и показать их всем в Англии.

— Отличная идея, — одобрил Рамон, садясь на другую кровать. — Я насчет этих поэтических строк, — начал он.

— Они очень меня ободрили, — радостно сообщила она. — Сейчас я стала другим человеком.

— Я их не посылал, — признался он.

С лица Федерики медленно сползало радостное возбуждение.

— Ты их не посылал? — в изумлении повторила она.

— Нет, — подтвердил он, качая головой. — Но я не хотел говорить это при всех, чтобы не поставить тебя в неловкое положение.

— Нет, конечно, ты их посылал, — сконфуженно сказала она. — Было всего две записки: одну бросили в ящик на моей двери, а другую — прямо на заднее сиденье автомобиля.

— Они были подписаны?

— Нет, — произнесла она, прищуривая глаза.

— Я уже много лет не был в Лондоне, — признался отец.

— Правда?

— Правда. Послушай, когда Хэл проснется, я возьму его с собой в мой дом на берегу. Там есть книга, которую я хочу дать ему почитать. Ты не возражаешь?

— Конечно нет, — нерешительно произнесла она. — Но я не могу поверить, что ты действительно не посылал мне эти записки.

— Извини, — сказал он, вставая. — Но я хотел бы, чтобы я их тогда послал.

— Это не важно. Кто бы ни был их автором, результат остался бы тем же, — небрежно сказала она, будто это действительно не имело особого значения.

Когда Рамон ушел, она уставилась на камеру в полном недоумении. Затем, когда ее пронзила мысль о том, что это мог быть только Сэм, она ощутила тяжесть в животе. Он заботился о ней с самого начала. Он спорил с ней за ланчем, а потом на похоронах Нуньо, но она не желала слушать. После этого он уже не мог обратиться к ней снова, во всяком случае открыто. Это было совершенно очевидно, и все же ей так мучительно хотелось верить, что за этими посланиями стоял отец, что пришлось убеждать саму себя. Как бесчувственно с ее стороны было отдать все свое доверие Рамону. Без всяких сомнений, Сэм был очень этим удручен.

Пока Мариана показывала ей альбомы из ее детства и последующих лет, когда ее уже здесь не было, Федерика заставляла себя сосредоточиться, поскольку не способна была думать ни о чем, кроме Сэма. Мариана сопровождала каждый снимок краткой историей, как это любят делать старые люди, но Федерика была слишком взволнована и поедала глазами телефон. Рассеянно слушая рассказы бабушки, она обдумывала, будет ли удобно попросить разрешения сделать звонок в Англию. В этот момент Мариана добралась до фотографии Эстеллы, которая отвлекла внимание Федерики от своих мыслей. Она вглядывалась в ясное лицо женщины, укравшей сердце ее отца. Она была красивой и нежной, с таким же выражением лица, как у Рамонсито. Инстинктивно она тут же поняла, что полюбила бы ее, если бы они могли встретиться. Трагические обстоятельства ее смерти глубоко затронули Федерику и напомнили ей о бренности собственного существования. Эстелла была слишком прекрасна и молода, чтобы умирать. Федерика тут же вспомнила о Топакуай и представила себе, что та должна была выглядеть в точности как Эстелла. В этих смертях она увидела преходящую суть жизни и важность полноты проживания каждого мгновения, поскольку смерть может явиться в любой момент, чтобы забрать человека навсегда.

Игнасио беседовал с Рамонсито, заканчивая с ним партию в шахматы. Солнце еще пекло, так что деду приходилось периодически снимать шляпу и вытирать лоб белым носовым платком, припасенным в кармане. Эти секунды Рамонсито использовал, чтобы взглянуть на прекрасное лицо своей сестры, когда она не могла видеть, что он за ней наблюдает. Ему не терпелось сообщить Пабло и Марии Рега о внезапном приезде давно утраченных детей его отца. Все, что касалось Рамона, очень интересовало их, поскольку он был представителем совсем другого мира, но в то же время любил их Эстеллу.

Проснувшись после долгой сиесты, Хэл не сразу осознал, где находится. Он оглядел комнату, ее белые стены и добротную деревянную мебель, медленно вспоминая, где он находится. Его голова болела от жары, а тело страдало от отсутствия спиртного, которое его чуть не доконало. Собравшись с силами, он принял душ, позволив холодной воде смыть усталость и следы несчастья, преследовавшего его до самого Чили. Когда он появился на террасе, Рамон уже ждал его, чтобы взять с собой в свой дом на берегу.

— А Федерика поедет? — спросил Хэл, когда Рамон предложил ему отправиться в путь.

— Нет, только ты и я. Я хочу, чтобы ты кое-что прочитал. — Хэл последовал за отцом к машине, ощущая прилив оптимизма и одновременно стыдясь этого, поскольку был необычайно рад, что отец наконец-то взял с собой его одного.

— Это дом Эстеллы, — пояснил Рамон, когда они подъехали. — Я поселил ее здесь, когда родился Рамонсито. Ее нравилось жить у моря, да и мне тоже.

— Здесь просто очаровательно! — воскликнул Хэл, наконец обретя голос. — Совершенно очаровательно, — повторил он, глядя на оплетенные вьющимися растениями стены и крышу и на величественные горы, возвышавшиеся позади. Внезапно его охватило какое-то непонятное ощущение. — Наверное, здесь все напоминает тебе о ней? — спросил он.

Рамон кивнул.

— Все, — ответил он. — Не проходит и дня, чтобы я не думал о ней.

— Я хотел бы так полюбить, — задумчиво признался Хэл.

— Наступит и этот день, я уверен, — сказал Рамон. — Ты еще очень молод.

— Я знаю, и у меня еще вся жизнь впереди, — отозвался Хэл. — Но пока я растрачивал ее без всякого смысла.

— Всегда есть время, чтобы начать сначала.

— Я хочу начать сначала, папа. И я хочу сделать это здесь, — решительно ответил Хэл. — Не могу объяснить это, но я чувствую свою связь с этим местом.

— Это в твоей крови, сынок, — пояснил Рамон.

— Наверное, так и есть, — согласился Хэл. — Это в моей крови.

Рамон провел его по дому, прихватил по дороге свою рукопись, написанную для Элен, и бутылку воды, а затем отправился с Хэлом на берег. Они устроились на солнце, жар которого уже начал ослабевать, и говорили о жизни и о любви. Потом Рамон показал ему свою книгу.

— Я написал ее на английском языке для твоей матери, а также для тебя и Федерики, — сказал он. Хэл взял ее и быстро перелистал. — Она не очень большая. Я бы действительно хотел, чтобы вы ее прочитали. Ее еще никто не читал.