Чтение онлайн

Ты герой, пелось в песне, и никто кроме тебя не защитит Святогорову Русь. Ты герой, и только ты способен сокрушить зло и отстоять правду!

Взрослые смеялись. Что за дурацкая песнь? Какой герой из простого сироты? Где та Русь, которую ты собрался защищать? Распалась на шесть княжеств, у каждого теперь свои правители и свои герои. Да и правда нынче у каждого своя…

Любимка упрямо тряхнул головой. Когда моя мечта исполнится, они увидят!..

Голоса богатырей смолкли. Друзья отправились к богатырскому терему. Скрипнули ступени высокого крыльца, лязгнули стальные защелки на дверях.

Любимка отошел от окна. Хватит рассусоливать. Чтобы заиметь медальон тягателя надобно усердно тренироваться. И тогда какой-нибудь калика непременно заметит его старания. Любимка подхватил метлу и встал в боевую стойку.

– Раз! Раз! Отскок! Раз! Раз! Удар!.. – несся из-за окна голос Ждана.

– Раз! Раз! Отскок! Раз! Раз! Удар!.. – пыхтел отрок, старательно повторяя все движения. За его спиной темнела неубранная гридница.

Бабах! Шумно распахнулась входная дверь. В гридницу ввалилась компания. Все в дорогих нарядах, украшенных мехами и драгоценными тканями. У каждого на поясе кинжал в позолоченных ножнах. А уж лица надменные, будто Любимку решила проведать свита правителя одного из семи княжеств.

Впереди высокий статный отрок в богатом кафтане, портки из шелка – такую материю даже на рубаху праздничную пустить не зазорно, а тут порты. Пояс прошит золотыми нитями, а уж шапка соболиная богаче, чем у князя.

Самое выдающееся на лице парня это не глаза – серые и колючие, не губы – плотные и тонкие, даже не подбородок – широкий и выпирающий. На лице парня царит нос. Большой, прямой и очень породистый.

Компания на миг затихла, тараща глаза.

– Гляди, кто это?! – сказал один.

– Девица что ль?! – усомнился второй.

– Как обезьян заморский скачет, – молвил третий, конопатый верзила. Он держал кулечек с красными ягодками смородины.

Только парень в соболиной шапке разглядывал Любима молча. Серые, как сталь, глаза сверкали сквозь острый прищур.

Любимка застыл в нелепой позе незавершенного удара. Выпрямился, руки суетливо спрятали метлу за спину. Щеки пошли красными пятнами.

"Ешки-матрешки! Как же это я сплоховал-то". Быстро глянул через плечо. Деревянные лежаки стоят неровно, половина сундуков у изголовья распахнута, на полу пыль, очаг черный от копоти. Оружейную стойку облюбовало семейство паучков, таких кружев наплели, жалко убирать. Даже на канцелярском столе, что справа от входа, полный бардак – сургуч рассыпался по столешнице, а свечи почти догорели, превратившись в два восковых бугорка.

Парень в богатой шапке лениво вскинул руку, его товарищи тут же умолкли.

– Чьих будешь?! Как звать? – лениво растягивая слова, спросил он. Серые глаза режут чище ножа. Чем дольше смотрят, тем презрительнее становятся.

Любимка насупился. Незнакомец ведет себя так, будто застукал его за непотребством. Что может быть плохого в тренировках?! А прибраться я завсегда успею, день долог. Солнечные лучики только-только добежали до середины гридницы.

– Тутошний я. Любимом кличут, – ответил, ощущая себя неуклюжим деревенщиной. Как назло, засвербело в носу, Любимка шмыгнул и утер нос рукавом.

Парни переглянулись, конопатый хихикнул и бросил в пасть щепотку ягод, соболиная шапка кивнул выдающимся носом:

– Ясно, значит холоп местный.

Любимка замотал головой.

– Не холоп я, – он смущенно поглядел сперва на свои лапти, потом на новенькие сапоги парней. – Воспитанник Чудова монастыря. Батенька Варфоломей нас не для холопства растит. Будем послушниками, или, как вон, Гришка Жерди… э-э, Григорий наш стражником сделался. Десятник ужо.

– Стражник? Фе! – скривился конопатый. – Стража хуже холопов. От тех хоть польза есть, а стражники только и делают, что бездельничают да к люду честному с придирками пристают.

– Не для холопства говоришь? – холеные брови соболиной шапки поднялись. Он повернулся к своим.

– Дуняша, дворовая девка с княжьего двора, кажись тоже с Чудова приюта, – подсказал рыжий.

– Да, Дуняшка наша, – кивнул Любимка. – Но это не значит…

– Куда еще может податься сирота? – противно ухмыльнулся соболиная шапка. – Только в холопы.

– Или на паперть.

Парни противно загоготали. Любимка вспыхнул, а носатый не унимался. Глазами он указал на метлу, выставлявшуюся из-за спины.

– А это что? Разве не холопья работа?

– Это послушание, – выдохнул Любим и продекламировал: – "Достойному отроку пренебрегать черной работой негоже, ибо всякий труд благороден и благо для души творит". Так в уставе нашего монастыря говорится.

Уголки губ парня тронула легкая улыбка.

– Я – Ярополк. Стойгнева знаешь?

Товарищи парня переглянулись, лица заполнили одинаковые ухмылки. А конопатый и вовсе заржал во все горло. Ярополк брезгливо повел бровью, смех оборвался.

– Как не слыхать, слыхал! – важно заявил Любимка. – Самый злюка из всех княжих людей. Это коли урядника не трогать…

– Отец мой, – перебил сероглазый холодным голосом.

Отрок побледнел. Стыд-то какой. Батеньку гостя забидел.

– Так, ить, по-другому воеводе никак, – зачастил. – Чуть ослабь вожжи эти ироды на плечи сядут, ножки свесят и болтать начнут…

– Можешь не стараться, – усмешка чуть сильнее изогнула тонкие губы. – Мы с ним не очень ладим.

И совсем уж небрежно:

– Ко мне на днях калика пришел, а отцу полвека минуло, так и не дождался.

Слова упали, как пудовые гири. В московском княжестве много кто мечтал стать богатырем, да только калики приходили не ко всем. Далеко не ко всем. Стало быть, и княжий воевода из таковых.

Отрок страшился примерить это на себя, но живое воображение управилось без спросу. Он – дряхлый немощный старик, на теле ни одного шрама, за плечами ни одной битвы. Ужас нахлынул такой плотный и реальный, словно заглянул в адову бездну.